Сумасбродства

Прощанье проходило без уединения, даже весело. Может быть потому, что впереди было неизвестное интересное, и мои мысли были обращены туда. Проводить пришел мой однокашник Гарик Портнов, с которым я дружил не первый год. Его не отправляли на сборы, хотя мы вместе проходили обучение на танкистов. Юра Лепилкин, мой одноклассник по 35-й средней школе г. Риги, тоже мой друг. Я были с ним в классной волейбольной команде во дворе школы на бульваре Коммунаров, напротив Академии художеств. Он теперь учился в Институте физкультуры. Не было моего второго друга Олега Ульянова. Он поступил в летное училище вне Риги. Калининград уже тогда был военизированной областью Союза. Смотрите – на скамейке сидит военный летчик, тоже едет туда же.

Через два месяца я вернулся со сборов, и Куколка сообщила, что сняла комнату на взморье, на станции Дзинтари. Сентябрь был солнечным, и нам было очень уютно в маленькой комнате под крышей двухэтажного домика.

И каждый год после того сентября, когда я прохожу по ул. Иомас, смотрю на то окно, из которого выглядывали мы по утрам, изучая погоду. И каждый раз сердце сжимает тоска о том прекрасном, что было, чем не дорожил, с чем бездумно расстался, поддаваясь дурацким порывам. Удивительно долго держат душу и сжимают сердце воспоминания, до последнего лета, всякий раз остро и больно. Кончался сентябрь, меня ждал пятый курс, и мы выпорхнули из месяца совместной жизни в жизнь порознь. Отношения, как и редкие встречи продолжились. Теперь уже весну мы снова жили вместе на взморье на даче, которую моей маме предоставил завод РЭЗ на один месяц. Осенью я начал работать инженером в заводе, и этой же глубокой осенью мы с Куколкой как-то и расстались. Знал, что Куколка училась в медицинском, стала врачом, вышла замуж.

В морозный зимний поздний вечер зазвонил телефон, и я услышал ее голос:

––Славочка, можно мне приехать?

––Да, конечно можно, приезжай.

Я ожидал е с большим нетерпеньем и волнением. Ведь я не видел ее более десяти лет, не мог представить себе ее – какой она стала. Спрашивал себя – Располнела – или осталась прежней? Весела ли и задорна, или угасла? – Наконец звенит звонок, и я вижу ее. Вижу ее в улыбке. Обнимаемся, но только щека к щеке. Поцеловаться оказалось не под силу, словно оба сговорились. После вечернего застолья она хотела тепла и нежности, и я готов был дать. Но ей было все мало, и она шептала:

–– Слава, нежней, нежней, – Я же не считал себя грубым мужланом, но нежности ей наверно хотелось от всей жизни, как и мне, всегда ее не хватало, а разве она могла ее дать ей, и мне, а от меня передать ей. У нее были и мать, и отец, но все равно не хватало ее душе еще чего-то. Может быть думала, что меня, что найдет «то», чего не хватало, со мной, помня о прежней нашей любви. Но, наверно, нет. Если бы нашла, то не просила бы о нежности.

В другой раз услышал в трубке ее грустный голос и просьбу приехать. И, конечно, согласился и пригласил. В один день она приехала. Вошла тихая, с поникшей головой, без прежней улыбки.

––Я пришла к тебе с просьбой.

Я улыбнулся и неопределенно ответил:

––Как отказать, если Куколка просит.

––Не отшучивайся, все очень серьезно.

––Хорошо, расскажи, что с тобой.

И вдруг, как гром с ясного неба, она сообщает:

––Я беременна. Но я не хочу, чтобы он знал о ребенке.

––Что-то загадочное, –мелькнуло в моей голове. – Но почему она решила рассказать об этом мне? Возможно, помня о нашем прежнем, решила довериться мне и попросит совета.

В продолжении, она склонила голову, упершись подбородком чуть ли не в грудь. Потом, видимо собравшись с духом, подняла голову и с отчаянье в лице сказала:

––У нас все сложно, он не подходит для меня быть отцом ребенка, я хочу порвать с ним. Но мама! Мне ее жалко, когда она узнает, что у ребенка нет отца.

В течение ее монолога я представлял себе коромысло весов, на одну чашу которого накладывают и накладываю грузы, вторая все задирается и задирается. Но чем же будет уравновешена, и будет ли? И наконец она продолжила:

––Учти, что ты ведь обещал мне помочь. И я решила просить тебя назваться отцом.

Немногим более пары десятилетий моей жизни дали мне некоторый опыт оценивать ситуации и соответственно держаться – иногда невозмутимо, иногда быстро и горячо реагируя. Здесь же я оказался в полом недоумении и не мог представить себе, как быть и как ей ответить. К тому же примешивалось ее наивное напоминание об обещании помочь. Тут я внутренне, как говорится, завертелся словно флюгер на ветру и ответил:

––Хорошо–, не поясняя, что это могло значить. Куколка была удовлетворена, смахнула слезу, и не стала ни допытываться о моих действиях, ни рассказывать о своих дальнейших. Что было дальше –осталось мне неизвестным, и я заставил себя не звонить ей и не допытываться, проанализировав последствия, которые могли быть реализуй мы ее предложение.

Через много лет Куколка звонит мне зимой и приглашает на домашний вечер к ее однокашнице по медицинскому институту по случаю покупки ими автомобиля «Москвич» Ижевского завода. Я с удовольствием принял приглашение – и Куколку хотел увидеть, какой она стала, и вечер в незнакомой компании, наверно, врачебной – тоже, несомненно, очень интересно провести, да еще и увидеть автомобиль новой марки! В предвкушении многих удовольствий с большой тщательностью выгладил рубашку, отпарил и выгладил брюки, одел мой любимый гонконгский костюм – тройку. Ни один из костюмов латвийского или московского пошива не мог идти ни в какое сравнение гонконгским. Нашел я его в единственном экземпляре в комиссионном магазине на ул. Ленина. Увидев, пощупав, рассмотрев подробно, я был восхищен. Зашли в этот магазин мы втроем. Два знакомых инженера, встреченных случайно были страстными любителями спиртного, и вкусили напитков уже сегодня. Когда я вышел из примерочной в этом костюме, то из любопытства и для проверки их вкуса, спросил:

––Брать или не брать? – на что они дружно отрицательно замотали головами и в один голос:

––Нет, нет, брюки-то длинны, да и весь он какой-то странный.

Мотив их мне был понятен – денег на выпивку не останется, а не купит – как-нибудь уломаем. После коротких раздумий с костюмом в руках, я пошел к кассе и оплатил. В другой раз с одним из этих же товарищей возникла похожая ситуация в мебельном магазине. Предавался венгерский письменный стол из красного дерева, с двумя тумбами и многими ящиками, отделанный перламутровой инкрустацией с позолотой, по цене около 300 руб. На этот раз товарищ все же отговорил меня от покупки. Работая за простым столом на четырех ножках латвийского производства, я сожалею все годы по сегодняшний день, что не купил. Когда одевал выходной костюм, как-то менялось настроение. Казалось лицом светлел. Глаза словно загорались, походка становилась танцующей уже от предвкушения танцев, запаха духов и волос девушек. Несомненно, форма не то, чтобы определяла теперь мое содержание, но несомненно влияла на определенные струны души. Девушки утверждают, что легкая, тонкая, но красивая одежда и туфли обязательно на высоких каблуках греют зимой лучше овчинного тулупа и сапог на меху. И я им верю. Вспоминаю Солвиту, одетую в шелковое платье, тонкие чулки и туфли на каблуке, пришедшую на первое свиданье в первые годы перестройки. Ведь она не взяла туфли для переодевания, а пришла в них. А мороз был сильный. Частный ресторан «Кавказ» согрел нас и названием, и моими рассказами о Грузии, и грузинским вином. Мороз только усилил аромат духов и волос Солвиты.

В прихожей благоухающая Куколка предстала красивой бабочкой в хорошем оперении одежд, в любимом сером шерстяном костюме, туго застегнутом на одну пуговку, да так, что порою казалось – вздохнет посильнее, например, скажет с удивлением «Ах!» и пуговка оторвется под давлением ее выдающихся округлостей. По – дружески обнял ее, расцеловал в восхищении, выдохнув «Ах, какая же ты прелесть!». Аромат духов усилил впечатление красоты, чистоты и некоторой возвышенности ее образа в моем сознании. Предложил Куколке руку, как когда-то сердце, и мы направились в гостиную. Встретила нас хозяйка и предложила пройти к столу, за которым сидело уже много гостей, молодых мужчин и женщин. Хозяйка представила нас обществу, и мы расположились на своих местах. Я сразу обратил внимание на девушку, сидевшую почти напротив нас с молодым интеллигентным брюнетом с черной вьющейся шевелюрой. Я в течение вечера иногда подумывал – Муж с женой? Или брат с сестрой? – выбрал третье – друзья, любовники, и недавно, по некоторым признакам. Он ухаживал за нею, предлагая то одно, то другое блюдо. Она жеманно то соглашалась, то отказывалась. При этом иногда бросала взгляды на меня. Но это между прочим, ведь главным был автомобиль. Тосты произносились во славу семьи – обладателя этой восхитительной машины, за выдающиеся технические характеристики машины, за любовь, за безотказность мотора, за здоровье и прочие. Я обратился к хозяину с просьбой посмотреть хоть одни глазом на его машину. Он охотно согласился, и мы пошли во двор. Там я увидел ее. От машин Московского завода она отличалась срезанным багажником, была зеленого цвета, и блестела хромированными деталями. Вернувшись с мороза, с удовольствием выпил водки, потом еще и еще. Поставили пластинку, звучит мелодия танго, и я пригласил на танец соседку напротив, осведомившись предварительно у партнера:

––Не возражаете? Позволите пригласить вашу спутницу?

––Пожалуйста, – ответил тот.

В придачу к обмену взглядами танец подтвердил, что мы нужны друг другу. После ее тепла душа моя противилась расставанию. Щека к щеке и шепотом:

––Бежим? – Да, бежим, с воодушевлением, одним выдохом ответила Люда.

Мы вышли в прихожую, быстро оделись, и не раздумывая, в обнимку, вылетели в мороз надвигавшейся ночи. Остановили такси и приехали в мои апартаменты. Собираясь провожать утром Люду, не мог найти моего гонконгского пиджака. Остановился в недоумении, глядя на Люду, и спросил: