Сущность

Но не в своем воображении Карлотта обнаружила изгибы и мягкие впадины своего тела. Ее чувства внезапно сосредоточились там, почти болезненно, и поднимались все выше и выше, быстрее и быстрее, пока, обессиленная, она не увидела мысленным взором луну и звезды, разлетающиеся на тысячи расплавленных осколков. Медленно она перевела дыхание, не понимая, что произошло. Где она была? Кто-то слышал?

Но однажды вечером мотыга матери зацепила в земле грязные трусы в пятнах крови, засохших и ржавых. И впервые она услышала, как родители разговаривают приглушенными голосами.

Они раздели ее и попытались искупать, но Карлотта не могла вынести и мысли о том, что к ней будут прикасаться, поэтому отстранилась. «Карлотта, поверни лицо свое ко мне…»

Ночью, в своей спальне, они обсуждали изменения в ее теле, но ей было тошно слышать это из их уст. Прикосновение рук отца стало холодным и отталкивающим.

Внезапно родители стали наблюдать за ней. И в этом почему-то было что-то непристойное. Что они высматривали?

К четырнадцати годам Карлотта чувствовала себя взрослой женщиной, которую засунули в тело ребенка. Придали другую форму. Она убежала. Они вернули ее. Они молились за нее. Они угрожали ей. Они рассказали о великом зле, которое побудило ее сбежать.

Они купили ей вещи – детские вещи. Кукольный домик с крошечными человечками и мебелью, ушастыми зверушками из ткани, воображаемый мир. Они хотели, чтобы она была ребенком, чье обаяние и интеллект могли бы отогнать желание, овладевавшее ею. Эти чувства не испортят ее, не будут мучить, ей не придется влачить из-за них адское существование…

Чувства, которые будоражили ее на закате, в компании друзей под тихую музыку по радио, отблески волн, сверкающих на пляже, – все это казалось парализованным, превратилось в облако жужжащих голосов, каждый из которых превращал ее в их образ. Она хотела жить, но была заперта в их чулане. Она почти ощущала вкус окружавшей ее жизни, такой близкой и в то же время такой недосягаемой.

Инстинкт вел ее к мальчикам, суровым и постарше. Только у них хватит смелости вырвать ее из паутины, которую сплели родители. Ей нравилось пить с ними запретное вино, нравилась их грубоватость. Она хотела, чтобы кукольный домик сломался, куклы рассыпались, а на их месте выросли живые люди.

Однажды в выпускном классе она увидела юного парня, приехавшего на мотоцикле. Он уже явно не учился. Но ему нравились школьницы. Его звали Франклин Моран.

«Франклин, – подумала Карлотта. – Ты такой сильный. Ты сможешь забрать меня у них». Она лежала на мокром песке пляжа и шептала ему на ухо. Он целовал ее губы. Карлотту охватил дикий пожар. Она так сильно хотела жить. Ее тело снова взяло контроль. Ее вел этот запретный пожар, этот безумный телесный экстаз. Она чувствовала, как его грудь вздымается и опускается. Время, словно жуткая туча, нависало над ней. Времени не осталось. «Франклин, – прошептала она, – Франклин, возьми меня, возьми меня сейчас же…»

Когда она вернулась, с мокрыми от песка и соленых брызг волосами, Франклин ждал снаружи в машине, не зная, стоит ли заходить. Он слышал, как на кухне кричали. Карлотта была в слезах. Франклин крикнул, что они поженятся. Ее родители заорали в ответ и выгнали его из дома. Но она пошла с ним; оба напуганные проклятиями и ненавистью, задаваясь вопросом, что теперь с ними сделает мир. Но в той темноте, когда Франклин переключил передачу и уехал, Карлотта поняла, что чары рассеялись. Что бы ей ни пришлось пережить, что бы вселенная ни послала ей в качестве возмездия, это была цена за независимость.

С того дня родители для нее умерли. Так она думала…

Сейчас, пока Карлотта ехала по широким проспектам, она думала, облегчила ли смерть душу ее отца. Могла ли гибель успокоить такую ненавидящую себя, растерянную душу? Может, все это время больше всего на свете он желал именно смерти. Уж точно больше, чем жизни с этой нервной, жестокой женщиной, которая случайно родила ему дочь.

Пальмы проплывали мимо в ночи, словно во сне. Все спали. Свет не горел. Стояла неземная тишина даже по меркам Пасадены. В одном из длинных домов, прилепившихся к изящному поместью, жила ее мать. Теперь чужая, худая, забальзамированная собственным самоотречением и страхом. Примет ли она Карлотту? Как и ее незаконнорожденных детей? Или закричит, будто к ней пришли легионы самого демона, и хлопнет дверью? Наверняка возраст смягчил ее, склонил к милосердию…

Но чем ближе подъезжала Карлотта, узнавая все больше и больше аллей, садов, пейзажей, тем больше вспоминала. Мучительные видения об искореженной механической кукле, борющейся за свою жизнь. Как она могла привезти своих детей в этот дом? Пожертвовать всем, чем стала, чему научилась на собственном горьком опыте? И во что превратилась ее мать? В сломленную, униженную женщину? Озлобленную, увядшую старушку с седыми волосами и подозрительным взглядом? Не лучше ли оставить прошлое в тени? Чем оно теперь поможет? Ее глаза налились тяжестью и влагой к тому моменту, как Карлотта повернула машину и сбавила скорость, а затем она увидела дом.

Большой и угрюмый, пригвожденный к земле колоннами и массивными крышами, он стоял таким, каким и остался в ее памяти. Но более странным, более призрачным. Единственный свет горел там, где должна быть кухня. Ее мать сидела там одна? Над домом зловеще мерцали звезды. «Он стал причиной всему», – подумала Карлотта. Все в ее жизни, каждое решение, где бы они ни была, начиналось в этом доме. Здесь родители создали ее, а затем переделывали до тех пор, пока не убедились, что она соответствует их видению. И теперь она вернулась обратно. Разве это не доказательство того, что они победили? Мертвец выиграл. Живой мертвец – тоже. Теперь, преследуемая собственным кошмаром, Карлотта сбежит обратно в мир теней, который ненавидела. Исчезнет, искорежится и перестанет с ним бороться.

Отчаянно крутанув руль, не сознавая, что делает, Карлотта резко развернула «бьюик». Дом отдалился. Исчез. Знакомые улицы растворились. Пропали. Карлотта почувствовала, что ей стало легче дышать, когда они проехали по насыпи старого шоссе и свернули на скоростную полосу, выезжая из Пасадены в последний раз.

Руки Карлотты крепче сжали руль. Она поехала в сторону Санта-Моники, выехала в западном Лос-Анджелесе и заехала в промышленный район. «Жизнь марионетки хуже, чем смерть», – заключила она про себя. Приближались знакомые деревья и аллеи, выходившие на Кентнер-стрит. Она проехала последний квартал.

– Эй, мам, – сказал Билли, спросонья потирая глаза. – Я думал, мы едем в Пасадену.

– Не в этот раз.

– Я хочу в Дену, – сказала Ким.

– Шшш, – предупредил Билли. – Не зли маму.

– В Дену, – заныла Ким.

– Шшш, – повторил Билли.

Девочки начинали нервничать. Это можно было почувствовать. Словно холодная волна электричества. Билли тоже заерзал. Карлотта увидела, что городская бригада перерубила все деревья на Кентнер-стрит посередине. Остался лишь ряд странных стволов с белыми верхушками, а ветви сложили в огромные кучи в канаве, отметив красными флажками и веревками.

– Господи боже, – воскликнула Карлотта. – Вы посмотрите. Они вырезали всю улицу.

– Почему деревья срубили? – спросила Джули.

– Половину деревьев, – поправил Билли. – Верхнюю половину. Наверное, деревья были заражены или типа того. Выглядит тупо.

Карлотта затормозила. Перед ними замаячил дом. За крышей, темным силуэтом вырисовываясь на фоне голубых, серых и розовых волн утреннего неба, угрожающими группами возвышались пальмы. Это был уже не тот уютный дом, каким он был неделю назад. Длинные тени расходились от него в сторону Карлотты. Детали терялись во тьме.