Суть Руми

Может ли сырое быть приготовлено иначе, чем на огне разлуки?

Что еще избавит его от лицемерия?"

Он печально повернул прочь, и целый год его снедало пламя разлуки.

Потом он вернулся назад и снова начал бродить возле дома

своего друга.

Он постучался в дверь с сотнями страхов и с благоговением, боясь,

как бы не сорвалось с его уст непочтительное слово.

"Кто там?" - воскликнул друг.

Он ответил: "Ты, о покоритель всех сердец".

"Теперь, - сказал друг, - раз ты - это я, входи;

для двух "я" нет места в этом доме"

("Маснави", 1:3056-3064).

СОЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

Несмотря на то что Руми был поглощен поэтической деятельностью, несмотря на снедавшие его тоску и печаль, он оставался одним из самых почитаемых членов конийского общества. Он поддерживал дружеские отношения с великим вазиром Муинэддином Парване; женатом на дочери грузинской царицы Тамары.

Его общества искали теологи, мистики и правительственные чиновники.

ДРУЗЬЯ И УЧЕНИКИ - САЛАХЭДДИН И ХУСАМЭДДИН

Вскоре после смерти Шамсэддина ему довелось пережить еще одну мистическую любовную связь с духовным последователем Бурханэддина Мухаккика, скромным золотобитом Салахэддином Заркубом, чья дочь стала женой Султан-Веледа.

Ученик Руми Хусамэддин Челеби вдохновил его на написание мистико-дидактической поэмы, которую Джами назвал "Кораном на пахлави", т. е. на персидском языке. Джелалэддин часто ссылался на то обстоятельство, что его вдохновителем был Хусамэддин, попросивший учителя создать такое произведение, которое ученики могли бы читать вместо мистических эпических поэм Санаи и Аттара. Хусамэддину было поручено записывать стихи, слетавшие с уст Руми, - будь то на прогулке по улицам или даже в бане.

Салахэддин и Хусамэддин были для Руми не чем иным, как отражениями той же Божественной красоты и силы, какие он видел явленными в личности Шамса; и во многих случаях он адресуется к Хусамэддину в словах, которые показывают, что он и его считал "светом солнца", еще одной манифестацией "Солнца Табриза".

После смерти Руми 17 декабря 1273 г., Хусамэддин возглавил общину его учеников - Мевлеви.

СЫН - СУЛТАН-ВЕЛЕД

Но задача формирования братства Вращающихся Дервишей (Мевлеви), организации танцевального ритуала и установления настоящей иерархии выпала на долю Султан-Веледа (ум. 1312), сына Руми, который занял место Хусамэддина, скончавшегося в 1284г. Литературное наследие Султан-Веледа - Маариф и три книги в стиле маснави: "Ибтида-наме" ("Книга Начала"), "Интиха-наме" ("Книга Конца"), и "Рабаб-наме" ("Книга рабаба"), - считается единственным аутентичным комментарием на произведения Руми и содержит большое количество достоверной информации о его жизни и учении (гораздо больше, чем многочисленные книги, составленные благочестивыми почитателями самого Руми).

ДУХОВНАЯ ПАМЯТЬ РУМИ

По-видимому, Джелалэддин пользовался среди мистиков Коньи непререкаемым авторитетом, даже если не принимать за чистую монету историю о том, как великие мастера мистической поэзии и философии (Садрэддин Конави, Саид Фeргани и др.) собрались вместе после смерти Руми, чтобы почтить его память. Когда Садрэддина спросили о Маулане, он ответил:

"Если бы Байазид и Джунайд жили в наше время, они бы цеплялись за полу его одежды и чувствовали себя в долгу перед ним. Он распорядитель мусульманской нищеты духа, и мы вкусили ее именно благодаря ему".

ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ РУМИ

Литературное наследие Руми огромно:

– более 30 тысяч бейтов лирической поэзии ("Диван Шамса"),

– более 26 тысяч строк "Маснави",

– "Застольные Беседы" ("Фихи ма фихи"), "заменивших поэтическое воображение логическими аргументами", но не сравнимых с его поэзией.

– До нас дошло также некоторое количество его писем и проповедей.

ПОЭТИКА РУМИ

Подобно Аттару, Руми любил рассказывать истории, но ему недоставало той связности повествования, какая присуща мистической эпике Аттара. Часто Руми начинает излагать очередной сюжет (даже если это лирическое стихотворение), а затем его отвлекает какая-нибудь ассоциация, звучание или значение слова, и мысли направляются в совершенно другую сторону - пока он не спохватывается и не объявляет о намерении снова вернуться к начатой истории.

Действующие лица "Маснави", равно как символы и образы этой поэмы, наделены особой гибкостью и многосторонностью, "Маснави" - "лавка единства" ("Маснави", 6:1528) - заключает в себе почти все мыслимые мистические теории, известные в XIII в.

Однако выстроить единую мистическую систему на основании притч и иносказаний "Маснави" практически невозможно. Каждый интерпретатор находит в этом произведении то, что ищет - от пантеизма до мистицизма личности, от экстатической любви до законопослушной ортодоксии. У "Маснави" нет конца, Руми не мог бы закончить поэму, "даже если бы леса превратились в писчие перья, а океан - в чернила" ("Маснави", 6:2247). Так говорит сам автор, намекая на кораническое высказывание о том, что слова Бога неиссякаемы (сура 18, 109).

Если среди мусульманских мистиков и был по-настоящему вдохновенный поэт, то таким, несомненно, следует считать Джелалэддина. По рассказам, чаще всего он диктовал свои стихи в состоянии либо экзальтации, либо транса. О том, как возникает столь вдохновенная поэзия (не такая уж редкость среди мусульманских мистиков), свидетельствует и его восторженная лирика. Ритм его стихов часто наводит на мысль о вращательном движении, от которого он и ведет свое происхождение. Говорят, что перестук молотков золотобитов на базаре Коньи, как и шум водяных мельниц в садах Мерама, побуждал Руми пускаться в пляс и читать стихи. Было, вероятно, и много других случаев, когда простое слово или звук затрагивали ответные струны в его душе и служили импульсом для создания нового стихотворения.

Ритмические схемы его стихов до сих пор детально не проанализированы, но даже на поверхностный взгляд видно, что он отдавал предпочтение сравнительно простым размерам. Он часто избирал метры, имеющие сильный хиатус (зияние), деля два полустишия на четыре части, иногда с внутренней рифмовкой, в результате чего его стихи оказываются весьма похожи на народные турецкие песни. Во многих случаях создается впечатление, что его стихи нужно читать не в соответствии с квантитативным метром, а согласно словесным ударениям. Как бы они ни были написаны - короткими легкими метрами или длинными тяжелыми строками, - их хочется петь.

ОБРАЗ ФЛЕЙТЫ

Неудивительно, что Руми, воплощая в словах внутреннюю песню своей души, обращался к музыкальной и танцевальной образности чаще, чем его предшественники. Наиболее знаменитый пример тому - вступление к его "Маснави", "Песнь тростника". Тростниковая флейта, жалуясь, что была срезана в тростниковых зарослях, тоскует по своему дому и повествует о тайнах Божественного союза и вечного счастья всем тем, кто способен ее услышать. Этот образ не был изобретением Руми. Поэт часто опирался на притчи и легенды, существовавшие с незапамятных времен, вдыхая в них новую душу, как он сам об этом говорит:

Вы, должно быть, читали об этом в "Калиле",

но то была лишь шелуха притчи, а это - зерно души.

("Маснави", 4:2203)

Притчу о тростнике Руми заимствовал у Санаи, рассказавшем о человеке, которому царь доверял свои секреты и который заболел, потому что ему было запрещено делиться царскими секретами с кем бы то ни было. Лекарь послал его на отдаленное озеро, где он смог выговориться и раскрыть тайну своего сердца, однако вскоре из тростника, росшего на берегу озера, была сделана флейта, которая разгласила секреты всему миру. По происхождению этот сюжет не что иное, как история царя Мидаса с ослиными ушами (древняя столица Мидаса - Гордион - располагалась, кстати, недалеко от Коньи). Подобная история рассказывалась также об Али, двоюродном брате и зяте Мухаммада, будто бы раскрывшем озеру Божественные секреты, доверенные ему Пророком. Этот пример показывает, как в поэзии Руми вековые традиции переплетаются с личным мистическим опытом.