Свадьбы
Шрифт:
– Ты так и не сумел выпить все вино, Бекри!
– сказал Мурад, потрясая возле уха сосудом с вином.
– Я за тебя выпью винцо, дружище! Пусть дорога на небо будет для тебя нетряской.
Приложился к горлышку, не пилось - стал хлебать.
– Стража!
Начальник стражи явился.
– Приведите ко мне брата моего Ибрагима!
– Сейчас, государь!
Мурад вытащил из ножен саблю, попробовал большим пальцем лезвие.
– Годится.
Спрятал саблю под подушку, поставил возле себя сосуд с вином и стал ждать Ибрагима.
– Они меня не проведут, - говорил он вслух, - я его убью сам.
Начальник стражи не появлялся.
Мурад не знал, что посланные за Ибрагимом задержаны сильным отрядом личной стражи великого визиря Мустафы.
Мурад не забыл своего распоряжения, но он вдруг догадался - убить Ибрагима мало, - нужно уничтожить все. Как уничтожить все, Мурад не знал, но он все-таки потребовал к себе селбанов, с которыми охотился на курильщиков табака.
– Стемнело?
– спросил он их.
– Да, государь!
– Сегодня будет такая ночь, какой вам не снилось. Возьмите факелы.
*
В полночь Истамбул запылал.
Мурад глядел на пожар из своего сада.
– Вина!
Янычары пили, и он пил. Пламя, охватившее город со всех четырех сторон, вздымалось к небу. Даже здесь, в Серале, вдали от пожара, был слышен треск горящего дерева.
Мурад приказал потушить все огни во дворце, чтоб лучше видеть.
Прибежал великий визирь.
– Государь, нужно послать на пожар армию, иначе Истамбул сгорит дотла.
– Выпей!
– Я не пью, государь!
– Ну и дурак. Ты посмотри, какой вид… Ночь, а светло… Ни одному трезвеннику во веки веков не удавалось превратить ночь в день и не удастся.
Мурад возвел глаза к небу.
– Ты видишь меня, Бекри? Ты видишь меня, сынок? Я пью за ваше вечное блаженство.
Он опрокинул в себя еще один кубок вина и вдруг почувствовал, что в нем вспыхнула капля раскаленного металла, она разрасталась в нем, она растягивала его, и весь мир тоже растягивался, накалялся до ослепляющей белизны, и наконец вспыхнул взрыв, но грохота развалившегося мира Мурад уже не услышал.
Падишах лежал у ног великого визиря.
– Лекаря!
– крикнул начальник янычарского отряда.
– Все лекари задушены по приказу Его Присутствия, - великий визирь сел на корточки и взял султана за холодеющую руку. Пульса не было.
*
– О аллах! Я исправно совершаю намаз! Пощади! Я весь перед лицом твоим! Я невиновен!
Султан Ибрагим ползал по зловонной своей яме, не зная, куда ему спрятаться. Какие-то люди с факелами, размуровывая темницу, ломали кирпичи.
Крошечное окошко, через которое Ибрагиму опускали хлеб и воду, через которое стараниями матери ему нашептывали о важнейших событиях дворцовой жизни, с каждым мигом ширилось.
Опустилась лестница. Ибрагим забился в угол.
Над ямой склонилось одутловатое лицо, страшное от колеблющегося огня факелов.
– Ваше величество, с вами говорит ваш великий визирь, выходите! Падишах Мурад IV скончался.
Ибрагим сидел как мышка. Может быть, его не заметят? Покричат, покричат и уйдут. А дырку в тюрьме он сам заделает.
В яму спрыгнули янычары, подхватили султана Ибрагима на руки и вынесли из темницы. Он успел укусить кого-то за руку, но его даже не ударили.
Ибрагим встал перед людьми на колени. Людей было много, все в драгоценных одеждах, янычары с факелами…
– Не
убивайте!– Ваше величество!
– сказал тот, кто называл себя великим визирем.
– Мы пришли просить вас занять престол.
– Что?
– Ибрагим, все еще стоя на коленях, заметался. Рыдая, выкрикивал слова мольбы, целуя после каждого слова землю.
– Мурад IV есть и будет повелитель правоверных! Один Мурад! Никто ненаказанно не должен признать иного!
Султана Ибрагима подняли, держа за руки, но он порывался встать на колени, твердил о повелителе Мураде и просил пощады.
К темнице явилась Кёзем-султан.
– Свершилось, сын мой!
– Она поклонилась ему и поцеловала ему руку.
– Отныне падишах империи - султан Ибрагим.
– Не верю, - залепетал Ибрагим, - зачем вы смеетесь над несчастным узником? Зачем я вам нужен? Зачем вам жизнь моя? Я никому не мешаю.
– Покажите ему тело брата!
– приказала Кёзем-султан.
– Нет! Нет, нет, нет, нет, неее-еет!
– твердил султан Ибрагим, покуда его вели в Сераль, где лежало тело падишаха.
Увидел Мурада и замер, замолчал, глаза придворных искали на его лице радость, а он задумался вдруг, и на лбу его выступила испарина.
Ибрагим сам выносил тело брата в приготовленную усыпальницу.
Вернувшись в Сераль, попросил великого визиря - Мустафу он признал за своего, а остальных побаивался:
– Дайте мне поесть.
– Ваше величество, вас ожидают в бане! Вам надо переодеться.
– Я вымоюсь, но только дайте хоть что-нибудь!
Слуги принесли фрукты и сок.
Потом была баня, легкий ужин, и наконец султана окружила розовотелая стая наложниц.
– О аллах!
– воскликнул Ибрагим, погружаясь в мягкий, душистый сон.
На следующий день его посвятили в падишахи. Страх и удивление были на его лице. Он был покорен и тих. Вся придворная знать и все чиновники Дивана остались на своих местах.
Вечером в своих покоях Кёзем-султан пела греческие песни.
Книга четвертая
НОВЫЙ ПАДИШАХ Глава первая
И когда когти коснулись его горла, он закричал, как заяц, и проснулся. О, аллах! Солнце. И ночь миновала, и он уже не беглец, которого хотят убить, он - падишах, который сам может убить кого только ему вздумается. Но каждую ночь он убегает. Его преследует мертвый Мурад. Синий, он лежит на воздухе, как на земле, и носится за ним, вытягивая мертвые губы. Он пытается дунуть Ибрагиму в лицо. Его мертвое дыхание смертоносно. Всю ночь Ибрагим дворцовыми переходами пробирается к своей спасительной яме, но у входа в темницу сидит мать, Кёзем-султан. Лицо у нее светлое и прекрасное, как луна, но снизу, от темной земли, Кёзем-султан поднимает неразличимые во тьме черные руки с ногтями и целится схватить его за горло. И все это - каждую ночь.
– Что повелитель миров желает?
– Это добрый, тучный главный евнух, он словно бы чует, когда падишах проснется, и всегда тут как тут.
– Поесть бы, - Ибрагим виновато улыбается.
Ему всегда хочется есть, даже когда он отваливается от стола. Он так долго был голоден в своей яме, и теперь ему хочется есть.
– Убежище веры, солнцеликий падишах, позвать ли на трапезу вашего величества музыкантов, поэтов и придворных?
– Я буду есть один!
Ибрагим вскакивает с ложа.