Свадьбы

Бегадыр вполз на возвышение, ухватился за ножки трона, но на большее сил не хватило. Так он и умер. Освободил

место еще для одного Гирея.

*

“Видеть скорбь своих врагов, целовать и обнимать их жен и дочерей, гнать перед собой их стада… Ездить на конях, бегущих, как ртуть, быстрых, как ветер”, - так говорил хромой Тимур, и слова эти татарин-отец передавал татарину-сыну. Не понимая, что скорбь врагов сыплется как снег на голову победителя, не понимая, что насильственная любовь убивает сердце. Не понимая, что чужие сожранные стада разрывают внутренности пожирающих. Не понимая, что конь, мчащийся, как ветер, как ртуть, на убийство, возвращается сам-треть, ибо в седле двое: победитель сидит вторым, а поводья держит та, у которой в глазницах - пустота.

И пришел день, и царство, сеявшее несчастье на полях других народов, пришло на жатву, и урожай был несметен, и, не в силах довольствоваться частью урожая, жнецы погибли под снопами.

2

3 января 1642 года царь и великий князь Михаил Федорович указал быть Собору, а на Соборе быти Крутицкому митрополиту, ибо патриарх Иоасаф умер, и архимандритам, и игуменам, и всему священному собору, и боярам, и окольничьим, и думным людям, и стольникам, и стряпчим, и дворянам московским, и дьякам, и головам, и сотникам стрелецким, и дворянам, и детям боярским из городов, и гостям, и всяким служилым и жилецким людям.

Пожалованный в печатники думный дьяк Федор Федорович Лихачев объявил Собору от имени государя, что в Москву идет турецкий посол говорить об Азов-городе.

Государь спрашивал у Собора: должно ли удержать за Россиею взятый донскими казаками город Азов или отдать оный туркам обратно?

Должно ли разорвать с турецким султаном и крымским ханом мир из-за Азова?

Спрашивал государь у Собора:

– Принять у казаков Азов - все равно что объявить султану и хану войну. Для обороны нужны многие люди и большие деньги. Воинам надо платить жалованье, надо их кормить, вооружать - и все это не на один год: войны с турками тягучие. Откуда государю взять деньги и запасы на эту войну?

Духовенство ответило: пусть государь сделает так, как ему, государю, угодно, но оно радо помогать.

Бояре, окольничьи, думные люди советовали принять Азов.

Стольники, стряпчие и дворяне московские сказали:

– Азовом басурманской шалости не утолить и не задобрить. Не укротить Азовом в крымцах и других поганых басурманах жажды к войне и крови. А турков той отдачею только пуще распалить и на себя подвигнути. Азов тебе, государь, и всей земле - принять и крепко за него стоять. А деньги и припасы для того великого дела нужно взять со всех сословий российских: и с воевод, и со вдов, и с недорослей, и со своих государевых дворовых людей, со всех властей, и со всех монастырей, и со всякого духовного чину.

И не было такого на том Соборе сословия, которое бы, пожалев себя от новых тяжких поборов - людьми, деньгами, службою, - отринуло бы казацкий подарок - город Азов.

Удержать Азов - сорвать паутину в солнечном углу русской избы, избавив от набегов, угонов, пожаров, от неизбывной южной грозы.

Так думала вся Россия, но был у России мудрец боярин Шереметев.

Позвал Шереметев к себе Лихачева, нового хранителя государевой печати, и сказал ему, отринув вязь словесных хитростей:

– Азов надо вернуть.

– Но весь Собор! Весь народ!
– задохнулся было в восторженном негодовании Лихачев.

– Что Собор? Что твой народ?
– Пустые слезящиеся глаза устремились на печатника, и все его слова повяли.
– Народ кричит: держи Азов, потому что победа казачья - победа над огромным врагом, потому что не пришло время платить поборы, и не пришло время расставания отцов с детьми и сынов с матерями. Война с турками на годы. Эта война свалит Романовых. Пусть этот грех падет па мою душу, но теперь я этой войны не допущу. Не пришло время. Не пришло, а придет. Токмо торопить его все равно, что исторгнуть из чрева матери недозрелый плод.

И пошли с того разговора по Москве неясные слухи, шепот и кивки.

Казачья станица, привезшая известие о том, что донское казачество отсиделось в Азове от огромной турецкой силы, прибыла в Москву еще 28 октября. Атаманом станицы был Наум Васильев, правая рука Осипа Петрова, есаулом - Федор Порошин - золотое казачье слово. А с ними прибыло 24 казака-молодца.

Принимали донцов в Москве как героев. Атаману пожаловано было тридцать рублей, есаулу - двадцать, казакам - по пятнадцати. На ежедневный корм положили: Науму Васильеву - 6 алтын 4 деньги, Федору Порошину - 4 алтына, казакам - по три. Науму ежедневно дадено было по шесть чарок вина, по три чары меда да по три пива, Федору - по четыре чарки вина, по две меда и по две пива, а казакам - по три чарки вина, а меда и пива по две же.

Шли месяцы, закончился Собор, а решения государь не принял.

Горьковат стал казакам московский мед. Знали, что государь отправил в Азов дворянина Афанасия Желябужского, а с ним пять тысяч рублей казакам в награду. Знали, что Желябужский должен осмотреть Азов и сказать, можно ли поправить крепость.

Да ведь казаки не скрывали, что от Азова остались одни камни. Чтобы отсидеться от турок в новый их приход, просили они у царя десять тысяч солдат, 50 тысяч всякого запаса, 20 тысяч пудов пороха, 10 тысяч мушкетов и денег на то - 221 тысячу рублей.

Федор Федорович Лихачев, принимая казаков, сначала все улыбался, а потом перестал.

И понял Федор Порошин: пришел час для последнего казачьего оружия, для чистого, сияющего, как небесные столбы, соловьино-гордого золотого слова.

Заперся Федор в келье и три дня не пил и не ел, не отзывался ни на зов, пи на молитву, ни на колокол. А на четверный день вышел он из кельи, встал перед казаками на колени, положил на голову свиток с повестью об Азовском осадном сидении донских казаков.

Прочитали казаки о себе и заплакали, ибо вспомнили все, что было с ними ужасного и великого. И обнимали они Порошина, и целовали, и благословили его идти на московские площади читать народу русскому сию праведную повесть.

И пошел Порошин на московские площади. Донесли про то Шереметеву: собираются-де вокруг казачьего есаула многие люди и плачут, слушая о казачьих бедах и битвах, и разносят люди славу о городе Азове во все концы русской земли.

Потемнел лицом боярин, призадумался, да недолгой его дума была.

Пришли на площадь за есаулом Порошиным приставы. И сказали люди: не трогайте есаула, покуда не кончит он говорить нам своей повести.

Не посмели приставы тронуть есаула, оперлись иа бердыши тяжкие, слушали, плакали, как плакала вся Русь, и смеялись, как смеялась Русь на той московской на базарной площади.

И сказал Порошин последние слова своей повести:

– А буде государь нас, холопей своих дальних, пожалует, не велит у нас принять с рук наших Азова града - заплакав, нам его покинути. Подымем мы, грешные, икону предтечеву да пойдем с ним, светом, где нам он велит. Мы, бедные, хотя дряхлые все, а не отступили его, предтечева образа, - помрем все тут до единого! Будет вовеки славна лавра предтечева.