Свадьбы
Шрифт:
– Подтянись, ребята!
– гаркнул Тургенев своему воинству.
– Нас на Войсковой круг зовут.
Лапотникам оказывали высший почет, и это хуже всего: смеяться над Георгием будет все казачье войско. Он с тоской поглядел на отряд. Мужики с котомками, серые от пыли, с саблями на боку. Хоть бы сабли поснимали, висят они вкривь и вкось, а у кого вообще за спиной.
Сами пришельцы не замечали, что они смешны. Их набрали в новых городах: в Ефремове, Усерде, Яблонове, в Нижнем и Верхнем Ломовых… Все эти мужики умели складывать из камня церкви, стены крепостей, печи. Их кормильцем был
Широкой улицей вышли на площадь. Казаки уже в сборе. На помосте атаманы.
Георгий поначалу ничего не видел, не слышал, все ждал громового смеха. А смеха нет и нет, и тут спала пелена с глаз: увидел Георгий, как Тургенев с Тимофеем Яковлевым - главным азовским атаманом - троекратно целуются.
А Яковлев уже говорил:
– Спасибо вам, люди добрые, что не забыли братьев по Христу, пришли к нам в трудный час. У нас на Дону пока спокойно, но сложа руки ждать нам нельзя. Отдыхайте с дороги, и за работу. Мы, когда брали город, разворотили стену, а залатали кое-как. Готовиться же нам надо к войне большой и жестокой.
Перевел дыхание Георгий, плечи расправил. Как бы там ни было, а он - в казачьем городе! И каждый здесь - казак, сам себе голова, по-своему чудит.
*
Холостые казаки жили в Азове по примеру запорожцев куренями.
Мужики-казаки Тургенева образовали свое гнездо. Дали им под житье дворец какого-то паши, но Георгий запросился к истинным казакам, и ему сказали:
– Ступай к Худоложке, в его курене места много.
Худоложкин курень тоже дворец, еще больший, с внутренним садиком, с фонтанами, которые, правда, уже пересохли. Все двери нараспашку, никого нет. Побродил Георгий по комнатам, выбрал дальнюю, с двумя узкими, как щели, окнами, с высоченным потолком.
Ни лавки, ни стола. На полу тюк, набитый сеном.
– Хорошо!
– сказал Георгий и как был, в одежде, в сапогах, при сабле и двух пистолетах, бухнулся на казачью перину и заснул.
Проснулся он оттого, что его крепко трясли за плечи.
“Будь что будет”, - подумал Георгий и открыл один глаз. У постели стоял огромный казак.
– Скажи-ка, братец, ты за порогами, в Сечи не живал?
Георгий открыл второй глаз. Казак был усатый, пузатый,
каждая рука что две ноги.
– Здравствуй!
– поздоровался Георгий и сел.
– Кто ты?
– Так я ж Худоложка!
– удивился казак.
– Кому это не известно? А вот тебя никогда не видел.
– Меня зовут Георгий.
– Как?
– Георгий.
– Не понял.
Георгий смекнул: над ним хотят посмеяться.
– Наклонись!
– прошептал Худоложке.
Тот придвинулся к молодцу ухом, и Георгий в это самое ухо засвистал во все меха необъятных своих легких, да так, как никогда еще не свистывал.
Худоложка отпрянул, шарахнулся к двери, сбил добрую дюжину казаков, пришедших позабавиться розыгрышем над новичком.
Георгий опять было закрыл глаза и стал валиться на постель, но комната наполнилась самыми развеселыми людьми. Они хохотали, держась за животы, хохотали, тыкая пальцами на Худоложку, с лица которого никак не сходило высочайшее изумление. Он тряс головой,
вертел пальцами в ушах, но свист не вылезал из головы, словно ее просверлили пулей.Наконец Худоложка подошел к Георгию, обнял его, поднял одной рукой за талию и провозгласил:
– Это мой лучший друг Свист. И в честь нашего вечного товарищества я ставлю ведро самой крепкой!
– Э, так не пойдет!
– возразил Георгий.
– Ставлю два ведра.
– Согласны!
– гаркнули казаки.
– Ты парень с мозгами. Айда к нашей хозяюшке. Берем тебя в долю.
Столовались казаки у вдовы Маши, у той самой, которая сына с первым зубком на круг вывела.
Маша красавица, и хоть молода, казаки ее почитали за мать.
Ели казаки молча, но тут водочка подоспела. Выпили - порозовели, другой раз выпили - пошевелились, а с третьей - песню запели:
На Дону-то все живут, братцы,
люди вольные,
Люди вольные живут-то,
донские казаки.
Собирались казаки, други, во единый
круг,
Они стали меж собою да все
дуван делить!
Как на первый-то пай
клали пятьсот рублей,
На другой-то пай они клали
всю тысячу,
А па третий становюш красну
девицу.,.
“Разбойничьи песни-то!” - подумал про себя Георгий.
На его плече лежала огромная тяжелая рука Худоложки. Сидел Георгий за столом с настоящими казаками, которые взяли у турок Азов, которые ходили на чайках в Кафу, и в Тамань, и под сам Царьград, а на конях ходили к Перекопу и к Бахчисараю, по Дону и по Волге до самого Каспия.
А ведь распорядись судьба по-другому, всю жизнь свечи бы лил да варил мыло.
Наступило утро, когда наконец-то отбражничались. Спозаранку в курень Худоложки явился от войскового атамана писарь, принес чертеж. На сегодня казакам и строителям Тургенева надлежало углублять ров и поднимать стены бастиона Цобраколь.
Лицо писаря, его голос были Георгию знакомы, но где он мог видеть этого ученого казака?..
И когда писарь пошел из куреня, Георгий потянулся следом. На улице писарь обернулся вдруг к нему и, чуть смягчив холодное лицо улыбкой, сказал:
– Долго же ты шел к Азову, Георгий!
– Вспомнил!
– Что ты вспомнил?
– Тебя! Ты тот самый швед.
– Меня зовут Федор Порошин, Георгий. Рад, что ты в нашем городе. Вот только и поговорить-то не удастся. Уезжаю сегодня.
– Далеко?
– Далеко, Георгий. Коли жив буду, вернусь в Азов, а коли вернусь, так и тебя найду, тогда и поговорим.
– А ведь я твой завет не забыл, - быстро затараторил Георгий на хорошем турецком языке.
– Ого!
– Получается?
– Получается… Ей-ей, ты мне нравишься, казак! Казак?
– Казак!
– смутясь, согласился Георгий.
– Ни о чем тебя спрашивать не буду, но, глядишь, коли ты в языках преуспел, идти нам с тобой одной дорожкой. Будь здоров, Георгий!
– И тебе счастливо!
Они обнялись, и помешкав, поцеловались.
– Ты знаешь нашего писаря?
– удивился Худоложка.
– Из Москвы вместе бежали.
– Вон какие куролесы!
– Уезжает он.
– В Яссы небось, к молдавскому господарю. Лазутчиком,