Свадьбы

Глава вторая

Амет Эрен, как помешанный, два часа, не отрываясь, не пошевелившись, глядел на разгромленную саклю своего отца. Внутрь Амет Эрен не посмел войти.

Почему бог наказывает того, кто мечом и огнем приводит гяуров в лоно его? Стоит ли убивать христиан, если мусульмане глумятся над мусульманами? Ради чего жить, если правды и божественной справедливости не существует?

Братья почуяли неладное и незаметно отобрали у Амет Эрена оружие. Амет Эрен не противился. Он таял на глазах, как тают медузы, выброшенные на берег.

По дороге в Бахчисарай, переваливая горы, лютый воин - несчастный мальчик - выпал из седла, целясь головой в камень.

Промахнулся.

Братья вымыли ссадины на его теле и снова тронулись в путь. Солнце было теплое. Амет Эрен пригрелся - ехали шагом. Задремал, а потом и заснул в седле. И снова упал. Теперь ненароком.

И испугался: упасть во сне с коня - возвестить несчастье для своего народа.

И еще один человек пришел поклониться иссеченной пулями, пропахшей пороховым дымом сакле возле Грамата-кая. Это был Караходжа.

Из этой сакли он ушел в скитания, чтобы призвать людей образумиться, довести до братьев мусульман открывшуюся ему истину: учение пророка о джигате ложно. Война не благоденствие народов и царств. Война - земной ад. Она попирает заповеди аллаха и законы человеческие. Она не знает справедливости, пожирает младое и старое.

Караходжа пришел к своей старой сакле, чтобы навсегда проститься с родиной. Он снова уходил проповедовать трудное слово свое. Он был стар, и слишком мало сил осталось у него, чтобы тешиться мечтою о последнем возвращении в дом свой.

Дома не было.

В городе мертвых неистовый его противник, брат его Акходжа. Акходжа всю жизнь хотел войны и получил ее в доме своем. Караходжа сидел на холодном камне, возле холодной сакли. Слушал, как посвистывает через проломы в пустых ее стенах ветер, и дремал.

Потом Караходжа трудно взбирался на Грамата-кая. Взобрался и опять подремал.

Здесь разбилось хищное счастье Акходжи.

Величавый мир лежал у ног старика. Синее небо, синее море, зеленые леса, зеленые долины, розовые горы - все было дано человеку! А он хотел большего. Но чего?

– Аллах! Когда же ты вразумишь мой народ?
– воскликнул Караходжа.
– Аллах! Нет более тяжкого труда для человека, чем труд научиться жить в мире. Вразуми детей своих!

Караходжа был в белых одеждах. Тем, кто увидал его на скале, он показался видением.

Говорили: на Грамата-кая является дух Акходжи и молит аллаха о мести.

Глава третья

Еды па турецком корабле было вволю, воды было поменьше, но Иван к берегу приставать не разрешил. Из Крыма ушли в открытое море, пережили бурю, помотались туда- сюда, и, наконец, на исходе недели Иван сказал: - Не знаю, замели мы свои следы или нет, но пора к дому двигать. А то, не дай бог, по морю бродивши, наскочим па турецкие корабли.

Помирать, так на земле!
– согласились все дружно.

Сказано - сделано. Велел Иван туркам на Керчь держать.

Турки Ивана слушают. Обижать он их не позволял, кормил, поил за общим столом: что русские ели, то и турки. Матросы промеж себя хвалили Ивана. А он с ними все разговоры веселые заводил. Турки на смешное смеялись и сами Ивана смешили.

Он им про лисичку расскажет, про ту, что старик на воротник старухе вез, а турки ему про беднягу лаза. Мол, сел лаз на корабль. Встал за спину капитана, и, как обезьяна, какое движение капитан сделает, то и лаз повторит. Повернулся капитан к лазу, спрашивает:

– Умеешь корабль вести?

– Умею.

– Ну так замени меня. Пойду посплю.

Встал лаз за штурвал и тут же врезался в берег. Побежал капитана будить:

– Вставай! Озеру пришел конец. Наше судно на горы поднимается.

Иван туркам - про мужика, который с медведем то корешки делил, то вершки, а турки опять про своего лаза. Мол, однажды лаз сам себя потерял. Украли у него ожерелье. Идет по улице, а навстречу человек с его ожерельем. Удивился лаз:

– Этот с ожерельем, конечно, я! Но я-то тогда кто?

Иван смеется, турки смеются, а про то, что затаено у них,

помалкивают. А тут еще Фируза на голову Ивана.

– Люблю тебя!
– И все.

Он отшучивается: мала любить. Лет-то всего четырнадцать. Обижается. Плачет.

– Я - невеста! Мои подруги - замужем все.

Иван ей про бога. Разные, мол, у нас боги, а Фируза не отступает.

– Самой лучшей из твоих жен буду.

Смеется Иван:

– У русских положено одну любить.

– Вот и хорошо!
– радуется Фируза, в ладошки бьет. Задача.

– Скоро Керчь!
– заговорили турки.
– Завтра будет Керчь.
– А у самих глаза блестят.

“Неужто обманули? Не туда завезли?” - думает Иван.

На звезды глядел. На восток корабль идет. Как будто все правильно.

Утром на море пал туман. Туман к лучшему. Мимо города, глядишь, без шума пройти удастся. Без погони, без залпов. Кораблик был крепкий, с пушками. Пять пушек с одного борта, пять с другого, на корме и на носу по одной. Пушки маленькие, но Иван зарядил все двенадцать, с пушками веселей.

Туман - друг, туман и предатель. Выскочили на солнце. И в тот же миг - молнии, гром, и запахло едко пороховым дымом.

Слева по берегу татарские аулы, прижавшиеся к Керчи. В море, прямо перед кораблем - сорок турецких каторг. А там, дальше, где началась гроза, - другой флот: родимые казацкие чайки.

– Ребята, фитили зажигай!
– заорал Иван.
– Все к пушкам!

Повернулся к туркам.

– Мусульмане! Если проведете корабль через линию каторг - всем жизнь и свобода. Предадите нас - всем смерть. Я открыл бочку пороха, - показал на трюм, - и сам брошу в эту бочку фитиль.

В одной руке фитиль, в другой пистолет, встал за спиной у рулевого. Ветер - слава богу - попутный.

Эх, судьба-насмешница! Такие кренделя вертит! Сначала корабль подкинула, а теперь вместе с кораблем в пекло сует.

Свои - вот они! Да только перед своими - сорок больших турецких кораблей.

Была не была! Кто пять раз помирал да пять раз воскресал, тот и в шестой жив будет.

Турецкими галерами командовал Пиали-паша. Его соглядатаи, приходившие в Азов под видом купцов, хоть и не допущены были в город, - казаки с иноземцами торговали за городскими стенами, - углядели, как тщательно готовят азовцы свои чайки.