Свечи
Шрифт:
А как-то раз к службе подошли двое: Тёма Пулемёт и беззубый Сенька.
– Нам причаститься, – хрипло.
– А исповедались?
– Вчера у костра. Прямо со слезами. Правда, бухие были.
– Ну, Бог и к таким идет, – сказал батюшка и перекрестил их с удивлением.
На Пасху неожиданно пошёл снег. Отец Савва вышел на фундамент, а там – свечи. Много. Ровными рядами. И – люди. Все.
– Мы не строим, – сказал Тёма. – Мы пока просто стоим. Как камни. Ты говорил, что из камней можно детей Аврааму… ну, ты понял. Мы камни. Только, может, уже не мёртвые.
На третий год привезли доски.
Когда приехал районный чиновник, он растерялся.
– Где стройпроект? Где архитектор?
– А вы поглядите, – ответил батюшка. – Тут всё по плану. Только у нас архитектор – Сам.
И сейчас храм стоит. Деревянный, пахнет ладаном и сырой доской. Но главное – в сердцах.
Валерка теперь звонарь. Тёма Пулемёт – староста. Римма поёт на клиросе. А Зинаида взяла пуделя и повесила на него крестик.
– С благословением, – сказала. – И пусть гавкает на сатану.
Потому что настоящий собор строится из тех, кто сам развалился когда-то. Но поверил, что может быть собран заново. Не по уставу – а по Любви.
+
Свеча двадцать вторая
“И прости нам долги наши…”
Случай этот был простой, как гвоздь в деревенской калитке, и сложный, как шепот в пустой церкви.
Его звали Василий. Тридцать девять лет, крепкий, молчаливый. Фермер, плотник, певчий на клиросе. Из тех, кто, кажется, врос в землю: если заболеет – не скажет, если обидят – промолчит, если любит – то до смерти.
Пришёл однажды в субботу вечером, когда в храме горели только лампады. Сел на лавку возле исповедальни и смотрел в пол. Не плакал. Не стонал. Только сидел, будто ждал чего-то.
– Греха не совершал, – сказал тихо. – Но жить не могу.
Я понял – не за грехом он пришёл. За судом. Или за помилованием. Сам ещё не знал.
– Батюшка… Она с другим была. Давно. Один раз. Сама призналась. Говорит, больше никогда, и просит простить. Я – простил. Осталась. Живём. Ребёнка растим. Но…
Он поднял глаза. Такие глаза бывают у икон в сгоревших храмах – всё видно, а свет не отражают.
– Только вот… не верю. Не ей. А себе. Не верю, что простил. Люблю – да. Но что-то во мне умерло. Или убито.
Вот здесь и начинается то, что не разрешается каноном, но требует распятия. Не священника – мужа. Не тела – сердца.
Внешне – всё чинно: он и на службу приходит, и дома не кричит, и дитя целует. А внутри – трещина. Как в колоколе, который звенит, но уже не в полную силу. И звон этот – не в уши, а в душу.
– Знаешь, Василий, – сказал я тогда, – есть прощение по букве, а есть по крови.
Он сжал руки, как на перекрестке с плугом.
– А я по какой простил?
– По букве, – ответил я. – Умом. Из воли. Потому что надо, потому что мужчина, потому что дитя. Но сердце твоё ещё не пустило слезу. Ту, что вымывает гвозди из Креста.
Он молчал. Я продолжил:
– Христос не просто прощает. Он умирает за врагов. И не просит взаимности. Любовь Его – не справедлива, а жертвенная. Не для ответа – для воскресения. Если ты хочешь не забыть, а воскресить любовь, то должен не вычеркнуть боль,
а войти в неё с Богом. Сказать: да, предательство было. Но я не строю заново – я воскрешаю. Не по правде – по благодати.Спустя месяц он пришёл снова. Уже не такой каменный. Взял благословение, не сказал ни слова, но я увидел – он пошёл этим путём.
Путём не забывания, а преображения боли.
Он начал молиться за неё не только в храме, но – дома. Шепотом. В полночь. Как за раненую душу. Он стал читать Евангелие вслух на кухне, не ей – себе, но так, чтобы слышала. Он не искал ответов, он жил, как Христос на Голгофе: не спрашивая, почему, а лишь говоря: Свершилось.
Позже он сам сказал:
– Я понял. Я не муж, которому изменили. Я – ученик, которому дали Крест. И теперь моя любовь не хочет справедливости. Она хочет – воскресения. Не чувства. А чуда.
Вот что я понял, глядя на этого молчаливого человека с трещиной в сердце:
Бог не снимает боль – Он делает её местом встречи.
Не в забвении рождается прощение. А в том, что ты берёшь своё распятое сердце, и говоришь: “Да, я был предан. Но теперь я – свободен. И могу любить по-настоящему. Как Он”.
Ибо кто прощает, не требуя платы, – тот становится подобен Богу.
А кто прощает, продолжая любить, – тот побеждает смерть.
+
Свеча двадцать третья
Жена – монашка
Она приходила ко мне часто. Всякий раз – с тем же вопросом, но в разных словах. Казалось бы – девушка как девушка. Молится, постится, читает святых отцов, в хоре поёт. А в глазах – напряжение, которое не умеет стать ни слезой, ни покоем.
– Батюшка, я не знаю, куда мне идти. Я хочу быть с Богом, хочу уйти в монастырь… Но недавно один человек предложил мне замужество. Он церковный, добрый. Я не знаю – это воля Божия или искушение?
Я молчал. Потому что знал: пока она ищет волю Божию как ответ, как внешнюю формулу – она её не услышит. Воля Божия – не как маршрут, не как план, а как дыхание жизни. Как глубочайшее “да” на самом дне сердца. Но чтобы это “да” прозвучало, надо научиться слушать себя не сквозь страх и напряжение, а в тишине, в свободе.
Она боялась сделать выбор. Но ещё больше – ошибиться. Её вера была не пространством встречи с Живым Богом, а попыткой гарантии, что не будет боли, не будет падения. Она молилась, но молитва была не обращением, а попыткой выторговать уверенность. И я знал: пока она не перестанет бояться жить – Бог будет для неё далёким.
– Знаешь, – сказал я однажды, – ты всё ищешь волю Божию. Но, может быть, дело не в том, куда идти – в монастырь или в замужество, а в том, чтобы идти в истине. Не из страха. Не из желания не ошибиться. А из любви. Из доверия.
Она молчала.
– Бог – не Страж, наказывающий за ошибку. Он – Отец. Он может провести тебя и через монастырь, и через семью. Но пройти надо – не прячась. Не убегая от жизни, не прячась за духовность. А глядя в глаза и себе, и Богу.
Я замолчал. Мы сидели в храме после вечерни. В полумраке горели лампады. Пахло ладаном и воском. Она смотрела на иконостас, но, кажется, впервые – не ища ответа, а просто позволяя тишине быть.