Свет

– Оставь меня! – завопила она.

Корабельная математичка (которая все это время и была доктором Хэндсом, ну или его частью) тут же ее усыпила. Затем, проверив состояние остальных компонентов проекта (для этого потребовалось немало помотаться в десяти измерениях пространства и особенно по четырем измерениям времени), переделала «Белую кошку» сообразно своим представлениям о прекрасном, по кратчайшему пути отправилась в Сигма-Конец и бросилась в червоточину. Работы был непочатый край.

* * *

Сигма-Конец.

Дядя Зип, прищурясь, наблюдал за ними.

– В погоню, – скомандовал он.

– Слишком поздно, дядя. Они уже там.

Дядя Зип смолчал.

– Они мертвы, – определил пилот. – И если отправимся за ними, погибнем сами.

Дядя Зип пожал плечами. Он ждал.

– Там не место для человеческих существ, – предостерег пилот.

– Разве ты не хочешь узнать, что там? – спросил дядя Зип ласково. – Разве не за этим ты сюда явился?

– Да. Ладно, погибать, так с музыкой.

* * *

«Белая кошка» безмолвно возникла из противоположного конца червоточины, словно корабль-призрак. Двигатели ее были отключены. Коммуникаторы молчали. Внутри ничто не двигалось; снаружи лениво моргал единственный синий путеводный огонек, обычно используемый лишь на парковочной орбите, – неохотно и регулярно подмигивал пустоте. Сам корпус покрылся шрамами и оспинами, его местами сточило от контакта со средой без названия, словно путешествие через червоточину было эквивалентно тысячелетнему пребыванию в кофемолке, где движения зерен так же далеки от ньютоновских, как путь поезда с кручи. Быстро остывая, корабль из алого стал сливовым и затем принял обычный свой оттенок закаленной стали. Многих наружных установок недоставало. Позади тонкой скрученной пленочкой белого света сиял выход из червоточины. Часа два-три корабль бесконтрольно кувыркался в пустоте. Затем возгорелся термоядерный факел. «Белая кошка», точно повинуясь неслышной команде, встряхнулась и перелетела на парковочную орбиту у ближайшего крупного небесного тела.

Вскоре после этого проснулась Серия Мау Генлишер.

Она оказалась в своем баке. Вокруг царила тьма. Ей было холодно. Она пребывала в недоумении.

– Экраны! – приказала она.

Ничего не случилось.

– Я на своем корабле или где? – воскликнула она.

Тишина. Она неловко поерзала во тьме. Протеома бака показалась ей безжизненной и тягучей.

– Экраны! – воскликнула она.

На сей раз коммуникаторы отозвались, послав ей две-три картинки: грубого разрешения, уложенные внахлест, крапчатые от интерференции.

Она увидела обитаемую секцию K-рабля и крупный человекообразный объект белого цвета, распростертый по полу; камеры медленно облетели его кругом, и оказалось, что это расчлененный труп. Одежда, сорванная гравитационными силами, разлетелась по углам каюты, словно белье в барабане стиралки, а с нею и одна рука трупа. Стена рядом с телом была измазана красной жидкостью. Вторая картинка представляла дядю Зипа: тот играл на аккордеоне на борту корабля, бесконечно летящего вниз по червоточине. Музыку заглушали вопли пилота:

– Господи! Срань господня, вот дерьмо!

На третьей картинке губы дяди Зипа, взятые крупным планом, ожили, повторяя слова:

– Если взять голову в руки, можно отсюда выбраться.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросила Серия Мау.

Корабль не ответил. Потом вдруг отозвался:

– Все это происходит одновременно. Это передача в реальном времени. То, что с ним произошло, все еще происходит. И будет происходить вечно.

Дядя Зип посмотрел на Серию Мау.

– Спасите, – прошептал он.

Его скрутила рвота.

– В общем, довольно интересный феномен, – заметила математичка.

Серия Мау еще мгновение наблюдала за ним.

– Выпусти меня отсюда, – сказала она затем.

– Куда ты желаешь отправиться?

Она беспомощно шевельнулась в баке.

– Нет, – проговорила она, – я имею в виду – выпусти меня отсюда.

Ответа не последовало.

– Но это ведь невозможно, правда? А что случалось тогда, ну, пока ты меня усыпляла? Я думала, что фокусника вижу, но это был лишь сон внутри сна. Я думала…

Она почувствовала себя тринадцатилетней девочкой и изобразила беспомощное пожатие плечами. Жидкость в баке вяло колыхнулась. Серии Мау почудилось, что протеома растекается по останкам ее физического тела, точно теплый плевок. Пятнадцать лет отчаяния.

– Ай, ладно, какая теперь разница? Я правда устала. Мне плевать. С меня хватит. Хочу вернуться домой и чтобы всего этого никогда не случалось. Хочу свою жизнь назад.

– Позволь тебе кое-что показать, – начала математичка.

– Что?

– Экраны, – приказала математичка. В голове Серии Мау вспыхнул Тракт Кефаучи.

– Вот как все выглядит на самом деле, – продолжала математичка. – Если ты считаешь, что в корабельном времени вещи таковы, какими являются, ты ошибаешься. Если ты думаешь, будто корабельное время что-нибудь значит, ты ошибаешься: оно не значит ничего. Понимаешь? Это тебе не «экзотическое состояние». Световые годы розового и синего пламени, несущегося из ниоткуда тебе навстречу в реальном, человеческом времени. Вот как все выглядит. Вот как оно выглядит внутри тебя.

Серия Мау горько рассмеялась.

– Весьма поэтичное описание, – ответила она.

– Загляни в огонь, – приказала математичка.

Она повиновалась. Тракт ревел и вздыхал над нею.

– Нельзя вернуть тебе твое старое тело, – сказала математичка. – Ты жаждешь жизни, но боишься ее. То, что они с тобой сделали, необратимо. Тебе это ясно?

– Да, – прошептала она.

– Отлично. И вот еще кое-что.

В этот миг перед нею словно бы возникли три высоких арочных окна с видами Тракта, прорезанные в стене, укрытой серым атласным занавесом с рюшечками. Ее перенесло в витрину лавки фокусника. В то же время, однако, она осталась внутри бака на борту «Белой кошки».

Эти места, как теперь ясно видела Серия Мау, всегда были одними и теми же. Она видела свой бак, воплощение мечты тринадцатилетки в представлении ЗВК: гроб с золотистыми молдингами в форме эльфов, единорогов и драконов, чьи героические самопожертвования продолжались снова и снова, точно смерть можно обратить, а разорвавшееся сердце – склеить. Крышка гроба была толстая, на шарнирных петлях и открывалась только снаружи, будто ЗВК боялись, что она вылезет наружу; гроб опутывали гроздья трубочек. Она существовала над ним, внутри него и за ним. Она жила в крохотных корабельных камерах наблюдения, что пылинками танцевали в каждом луче света. Под ее взглядом верхняя часть тела доктора Хэндса медленно просунулась в центральное окно. Белая рубашка его была свеженакрахмалена, а темные волосы – набриолинены. Он перегнулся так, чтобы явить ей свое тело как можно полнее, и подмигнул. Но не убрался с поклоном, а перекинул через раму длинную изящную ногу и полез внутрь.