Свет
Шрифт:
– Искры, – прошептала она. – Везде искры…
Кэрни, услышав это, распахнул глаза и в ужасе оттолкнул ее. Схватив поварской нож, он занес было его на миг, постоял, голый и неуверенный.
– Анна! – позвал он. – Анна!
Фрактальный свет изливался из телевизора, формой уподобляясь павлиньему хвосту. Кэрни несколько мгновений бездумно носился по комнате, пока не отыскал кости Шрэндер в их мягкой кожаной мошонке. Потом глянул на Анну и на нож. Ему показалось, что он слышит ее предостерегающий шепот:
– Оно приближается… оно приближается… – И затем: – Да, убей меня. Быстро.
Исполнившись безграничного отвращения к себе, он отшвырнул нож и вылетел прочь из коттеджа. Вот оно: нечто огромное снижалось к нему во мраке, как тень, летящая по небу. Он слышал, как позади Анна рассмеялась и снова зашептала:
– Искры. Везде искры…
В
– Майкл? – позвала она. В домике была только одна дверь наружу, и ее Майкл оставил распахнутой, так что на порог задувало белый песок.
– Майкл? – Она натянула джинсы и свитер.
На пляже было уже совсем светло, воздух приятно бодрил. Моевки носились низко над волнами, выхватывая что-то из принесенного морем хлама. В дюнах Анна наткнулась на придавленный участок тростника, длинный и неглубокий, провонявший какой-то химией; ей показалось, что ночью сюда сел какой-то крупный объект. Она оглядела Пляж Чудовища. Больше никаких следов.
– Майкл? – позвала она.
Лишь крики чаек были ей ответом.
Она обхватила себя руками, зябко содрогнувшись на океанском ветру, и побрела обратно в дом, где приготовила себе завтрак из яичницы с сосисками и жадно сжевала его.
– Я такой зверски голодной себя не помню, – сказала она собственному отражению в зеркале ванной, – с тех пор, как… – Но ей нечего было добавить: с таких давних пор, что она забыла.
Она прождала его три дня. Гуляла по дюнам, ездила в Бостон, убрала коттедж сверху донизу. Ела. Большую часть времени просто сидела в кресле, поджав ноги под себя и слушая, как стучит в окно предвечерний дождь; вспоминала все, что могла, о Кэрни. То и дело включала телевизор, но так же быстро выключала, задумчиво глядя в пустой экран и стараясь представить события той ночи.
Утром третьего дня она стояла на пороге, слушая крики летавших над пляжем чаек.
– Теперь ты не вернешься, – проговорила она и вернулась внутрь упаковывать вещи.
– Я буду по тебе скучать, – сказала она. – Честное слово.
Она отключила от лэптопа Кэрни футляр с жестким диском и спрятала его в чемоданчик под одеждой. Затем, подумав, что флуороскопическое сканирование в аэропорту может повредить диску, переложила в сумочку. Надо будет спросить на регистрации. Ей нечего скрывать, и ей наверняка позволят пронести диск. По возвращении надо будет отыскать Брайана Тэйта; что бы там с ним ни стряслось, он, вероятно, сумеет продолжить дело Майкла. Если же нет, придется связаться с кем-то из «Сони».
Она закрыла входную дверь и перенесла багаж в «БМВ». Последний взгляд на дюны. Там, на возвышенности, когда у нее от ветра захватило дух, ей четко представился Майкл кембриджских времен, двадцати лет от роду, с искренним изумлением говорящий: «Информация может быть вещественной. Ты себе только представь, а?»
Она громко засмеялась.
– Ох, Майкл, Майкл! – произнесла она.
29
Операционная
Теневые операторы слетались к Серии Мау со всех концов корабля. Выбирались из темных закутков обитаемой секции, в недрах которых, оплакивая Билли Анкера и его девушку, сплели себе временные непрочные сети, как пауки в складках старого занавеса. Перестали, прильнув к иллюминаторам, кусать костяшки тонких пальцев. Они явились с программных мостиков, вынырнули из справочных архивов, покинули груды аппаратуры, где, приникшие к умному пластику, становились неотличимы от двухнедельного слоя пыли в комнате ее отца. Поведение их изменилось, точно лик моря. Меж ними ширился слух, серебряными и прочими случайными вспышками посверкивали всплески данных.
Они говорили:
– Она что?..
Они говорили:
– Осмелимся ли мы?..
Они говорили:
– Она правда с ним уходит? [66]
Серия
Мау мгновение наблюдала за ними, чувствуя космическое одиночество. Затем велела:– Вырастите мне культиварку, которую всегда так настойчиво предлагали.
Теневые операторы ушам своим не поверили. Они вырастили культиварку в баке, идентичном баку самой Серии Мау, взяв образец протеомы по рецепту закройщика, кастомизировав его неограническими субстратами и кодами – ни человеческими, ни машинными; нарастив чужацкую ДНК и оживив математику. Они высушили творение рук своих и критически осмотрели его.
66
Строка рефрена из одноименной песни Джо Джексона «Is She Really Going Out With Him?» (1976).
– Ты будешь выглядеть превосходно, милая, – сообщили они ей. – Вот только бы свои прекрасные синие глазки протерла после сна. Прекрасные, о да.
Они отвели ее в каюту, где хранился пакет доктора Хэндса.
– Вот она, – сказали они. – Разве не красавица? Разве не очаровашка?
– Я бы спокойно обошлась без платья, – заметила Серия Мау.
– Но, милая, ей же нужно хоть что-то надеть.
Культиварка представляла ее саму в двенадцатилетнем возрасте. Они украсили бледные ручки спиральными жемчужными браслетами и облачили тело в роскошное, до пола, платье из льдисто-белого атласа, украшенное кремовыми кружевами и муслиновой оторочкой. Шлейф платья поддерживали идеально прекрасные ангелочки, парящие над полом. Культиварка робко поглядела в камеры по углам, прошептав:
– От чего отказалась, то вернулось.
– Я бы и без этого могла спокойно обойтись, – заметила Серия Мау.
– Но, милая, ей же нужно о чем-то говорить…
У нее не было времени на пререкания. Внезапно ее охватила жажда воплотиться.
– Введите меня, – приказала она.
Они загрузили ее в тело. Культиварка от этого потеряла психомоторный контроль и упала, ударившись о переборку.
– Ой! – прошептала она. Тело сползло по переборке, озадаченно разглядывая собственные руки.
– Это я? – спросила она. – Разве вы не хотели, чтоб я стала собой?
Существо оглядывало себя снова и снова, конвульсивно всхлипывая.
– Я не уверена, где я, – успело произнести оно, прежде чем содрогнуться снова и подняться на ноги Серией Мау Генлишер.
– А-ах, – прошептали теневые операторы, – как ты прекрасна!
Декоративная подсветка наполнила каюту жемчужным градиентом, и в трепещущем свете чувствовался триумфальный восторг; переоткрытые хоралы Яначека [67] и Филипа Гласса [68] зазвучали из воздуха. Серия Мау огляделась. Она чувствовала себя не более «живой», чем в баке. Чего она так боялась? Тела для нее не внове, да и потом, это тело никогда не служило вместилищем ее подлинной личности.
67
Леош Яначек (1854–1928) – чешский композитор и теоретик музыки.
68
Филип Гласс (1937) – известный американский композитор, сторонник так называемого самоподобного, фрактального подхода к музыке. Из его работ, созвучных по названию или тематике роману Гаррисона, следует отметить оперу «Einstein On The Beach» (1976) и музыку к киберпанк-абсурдистской драме Питера Уэйра «Шоу Трумана» (1998), действие которой происходит в симулированной реальности.
– Тут ничем не пахнет, – сказала она. – Тут вообще ничем не пахнет.
Перед нею на полу валялся пакет доктора Хэндса, помещенный в перетянутую лентами красно-зеленую подарочную коробку дяди Зипа. Теперь ей стало ясно, что коробка служила метафорой механизмов удержания, используемых генетическим портняжкой. Она мгновение созерцала коробку, словно взгляд человеческими глазами мог сообщить нечто новое, затем опустилась на колени и откинула крышку. Тут же в каюту потекла кремово-белая пена. «Фотограф» (восстановленный композитором двадцать второго века Онотодо-Ра по пяти уцелевшим на поврежденном оптическом диске нотам) перешел в аранжировку лифтовой музыки, которую и напоминал. Музыку перебил звон колокольчика, и женский голос произнес: