Святой

– Ты носишь ботинки из Гудвилла?

– Да.

– Поздравляю, Элеонор. Твоя обувь заслужила иронию.

Прежде чем она успела спросить, что он имел в виду, мужчина прошел мимо нее. Она развернулась на каблуках своих ботинок из Гудвилла и последовала за Сореном в святилище. Он открыл двери и поставил стопер, чтобы они оставались открытыми.

– Вы и правда «избегаете любого проявления зла»?

– Да. Я бы не хотел, чтобы нас обвинили в том, чего мы не делали.

– А что, если мы уже что-то сделали?
– спросила она, опускаясь на колени на одну из лавочек, чтобы быть лицом к Сорену, который сел в ряду позади нее.

– Это совершенно другая ситуация. Но мы говорим о похоти.

– Я жажду вашего ответа.

– На самом деле, нет.
– Он пристально посмотрел на нее своими пронзительными глазами.
– Ты просто хочешь моего ответа. Похоть - это всепоглощающее и неконтролируемое желание, которое ведет к греху. Мужчина может желать жену другого мужчины. Так бывает. Вопрос, который он задает сам себе - при возможности, пойдет ли он на поводу своих желаний? Попытается ли он соблазнить ее, как только они останутся наедине? Набросится ли он на нее? Если она придет к нему, сдастся ли он? Или будет уважать ее семейное положение, вежливо откажет ей и предложит ей с мужем сходить на семейную консультацию?

– Значит, все дело в том, как сильно ты чего-то хочешь, в этом и есть разница между любовью и похотью?

– Частично. Но вопрос не только в степени желания, а в том, что ты делаешь с ним. Если я посчитаю девушку невероятно привлекательной, интригующей и умной, тогда я не согрешу. Я бы мог рассказать это своему духовнику, он бы посмеялся и сказал не возвращаться, пока у меня не появится что-то достойное исповеди. Сейчас, если бы я пошел на поводу своего влечения к этой девушке, тогда у меня могли бы возникнуть проблемы.

– Или очень хороший вечер.
– Она улыбнулась ему. Сорен изогнул бровь.
– То есть очень грешный вечер.

– Так-то лучше.

– Значит, нормально желать кого-то, пока ты не поддаешься желанию?

– Существует много ситуаций, когда следование за своими желаниями не грех.

– Супружеские пары, верно? Они могут заниматься сексом, как и когда захотят.

– Супружеские пары определенно могут вступать в сексуальные акты друг с другом.

– И...
– Элеонор взмахнула рукой, надеясь получить еще ответы.
– Больше никто? Остальные в заднице? То есть, не в заднице?

– Думаю, этот вопрос на твоей совести. Я не категоричен, когда дело касается сексуального поведения в современном мире. Церковь может запрещать все и вся, но церковь все еще состоит из людей. Наложение правил на правила в нашей пастве не сделает никого святым. Это послужит лишь добавлению греха, который свойственен нашим церквям.

Элеонор указала на двери святилища.

– Пять минут назад вы ввели новые правила в церкви.

– Правила не для церкви. Они для меня. Если я позволю себе находиться с тобой наедине в моем кабинете, я бы нарушил правило, а не ты.

– Так для чего все эти правила?

– Ничего обременительного, клянусь. На самом деле ты можешь помочь мне с одним из них. У меня предчувствие, что оно не очень хорошо воспримется.

– О, нет. Что вы собираетесь делать?
– Элеонор достаточно хорошо знала прихожан и понимала, что любые крупные перемены будут встречены со страхом, гневом и смятением. Она не могла дождаться, когда увидит, как все бесятся.

– Дом священника. Я закрываю его для посещения прихожан.

– Воу. Погодите. Вы закроете дом?

– Ни одному прихожанину не разрешается в него входить.

Глаза Элеонор чуть не выпали из орбит.

– Судя по твоему безумному взгляду, такое заявление заденет чьи-то чувства?
– спросил Сорен с легкой улыбкой на губах. Он не казался взволнованным такой перспективой.

– Если вы превратите церковь в «Макдональдс», это точно заденет чьи-то чувства. Да там все охренеют. Простите за мой плохой французский.

– Прощаю.

– Зачем закрывать дом? Церковь постоянно его использует.

– У этой церкви есть храм, часовня и большая пристройка. Нет необходимости использовать дом священника для церковных нужд. Мне, так или иначе, нужен дом. Я не буду слушать исповеди в спальне, а затем принимать ванну в кабинете.

Ответил он без намека на кокетство, но это не помешало Элеонор представить Сорена лежащим мокрым и обнаженным в ванне. Или просто мокрым и обнаженным?

– Элеонор?

– Простите. Я пыталась вспомнить разницу между словами «лежать» и «лгать», - солгала она.

– Лгут кому-то, а лежат сами по себе.

– О, точно. Спасибо. И еще. Вы не можете закрыть дом. Вы выведете из себя всю церковь.

– Я так и думал. Служба, на которой ты хотела присутствовать, проходит прямо сейчас в доме. По какой-то причине ни храм, ни часовня не подходят для этого.

– В доме уютнее. И у отца Грега всегда были вкусняшки.

Сорен похлопал по колену.

– Это прискорбно, но я так решил. Для священника важно иметь четкие границы между ним и его прихожанами. Я постараюсь изо всех сил, чтобы объяснить логично им мою точку зрения.

– Логично? Вы собираетесь использовать логику с католиками?

– У тебя есть идея получше?
– От кого-то другого этот вопрос прозвучал бы саркастически или как вызов. Но от Сорена вопрос прозвучал с неподдельным интересом. Если у нее была идея получше, он хотел ее знать.

– Послушайте, я знаю этих людей. Я выросла с ними. Они, правда, не любят новичков. Все и так напуганы тем, что вы иезуит, а не обычный священник.

– Они боятся иезуитов?

– Говорят, что иезуиты очень...
– Она поманила Сорена рукой. Он наклонился вперед, и она прошептала ему на ухо. – Либеральные.

Сорен отстранился и посмотрел ей в глаза.

– Должен рассказать тебе секрет.
– Она снова наклонилась к Сорену и вдохнула. С этим вздохом она ощутила аромат зимы, чистоты и холода, и на мгновение подумала, что кто-то отставил открытым окно.
– Мы либеральные.

Он откинулся на спинку скамьи и прижал палец к губам.

– Но ты этого от меня не слышала, - ответил он и подмигнул ей. Тело Элеонор закипело, и вялотекущая лихорадка, возникшая от присутствия с ним в одном помещении, усилилась еще больше.
– Но это не имеет значения. Ты собиралась подсказать мне идею, которая лучше моей.