Святой

– Он...
– Элеонор замолчала и обдумывала, как лучше выразиться.
– Он механик, вроде как. Работает с машинами.

– Здесь нечего стыдиться.

– Машины не всегда принадлежат ему.

Сорен кивнул: - Понимаю.

– Несколько раз он был в тюрьме.

– Это тебя беспокоит?

– Нет, - ответила она.
– Во всяком случае, не сильно.

Мгновение они смотрели друг на друга в полном молчании. Это не было неловкое молчание, скорее, многозначительное.

– Так или иначе, оставлю вас с вашими сборами.
– Элеонор хотела остаться и продолжать беседовать с ним. Но и навязываться не хотела, испытывать на прочность его гостеприимство.

– Я увижу тебя в воскресенье?
– спросил он.

– А что в воскресенье?

– Месса? Церковь? День святого обязательства?

– Верно. Воскресенье. Я уточню у своего секретаря, - ответила она.
– Свободна ли я буду.

– У тебя есть номер этого кабинета?

– Он на холодильнике.

– Набери его, когда будешь дома. Хочу удостовериться, что ты благополучно добралась до дома.

Она уставилась на него.

– Серьезно?

– Как долго тебе идти до дома?

– Не знаю. Минут двадцать.

– Тогда жду твоего звонка меньше, чем через полчаса. Пожалуйста, будь осторожна.

Она помахала ему и шагнула назад. Уходить было больно. Шнур, который она ощутила в прошлое воскресенье, возник опять, в его присутствии, она ощутила его даже сильнее, когда уходила от Сорена.

– Еще три просьбы, Элеанор, пока ты не ушла.

– Какие?
– Она повернулась к нему. Он снова стоял в дверях своего кабинета.

– Первое.
– Он поднял один палец.
– Ты сказала, что хотела бы быть ростом под шесть футов и иметь светлые длинные прямые волосы. Никогда больше не желай этого. Бог создал тебя. Не оспаривай эстетику Создателя. Поняла?

– Да, наверное, - ответила она.

– Второе.
– Он поднял второй палец.
– Не переживай насчет того, что я назвал тебя опасной. Это было не оскорбление.

– Как скажете.

– Именно. И третье.
– Он шагнул в кабинет.
– Я уже четыре дня в «Пресвятом Сердце», и половина прихода дала ясно понять, что мне здесь не рады. Отца Грегори очень любили. Приход не готов его отпустить и принять нового проповедника. Ты не единственная, кто знает, каково это чувствовать себя нежеланным.

Элеонор ощутила что-то щекочущее в горле. Это обжигало, и она проглотила это. Но жжение осталось.

– Церковь не ваша собственная мать.

– Нет. Я и не преуменьшаю твою боль, притворяясь, что недоверие прихода ко мне сравнимо с беременностью тобой, напуганной семнадцатилетней матерью, отчаянно желающей, чтобы ее проблемы волшебным образом исчезли, и мечта, которую она утратила, вернулась к ней. Но я скажу, что сейчас не имеет значения, хотела тебя мама тогда или нет. Как и неважно, хочет меня эта церковь или нет. Мы здесь, ты и я. Мы не уйдем. Мы здесь, и если нет другой причины, кроме той, что Бог хочет чтобы мы были здесь, за Ним и будет последнее слово.

– Если вам станет чуточку легче, я хочу, чтобы вы были здесь.

Сорен опять взял одну из книг Отца Грегори.

– Мне стало легче.

– Спасибо... Сорен.
– Она до сих пор не могла поверить, что обратилась к священнику по имени, без обращения «отец».

– Спокойной ночи.

Она развернулась и начала уходить.

– Тридцать минут, - крикнул Сорен, и Элеонор позволила себе улыбку от уха до уха, которую сдерживала последний час.

Как только она вошла в кухню, Элеонор взяла телефон. Ей пришлось растянуть шнур до самого холодильника, чтобы прочитать номер телефона «Пресвятого Сердца».

Сорен ответил с первого гудка.

– Я дома, в безопасности, - ответила она.

– Хорошо.

– Спасибо за сегодняшний разговор.

– Элеонор, мне понравилась наша беседа.

Она улыбнулась в телефон. Обычно она ненавидела, когда ее называли Элеонор. Почему из его уст это звучало так правильно? Элеонор... то, как он произносил его, оно звучало таким благородным, таким взрослым.

– Могу я задать быстрый вопрос?

– Безусловно, - ответил Сорен, и она услышала звук падающих в коробки книг.

– Вы тоже опасны?

Она затаила дыхание в ожидании ответа.

– Да.

– Так и думала, - ответила она. Сорен ничего не сказал.

– Спокойной ночи, Сорен. Увидимся в воскресенье.

– Пожалуйста, попытайся между этим вечером и воскресеньем избегать всего, что докажет мою правоту насчет тебя.

Элеонор рассмеялась бы, но она знала, что он не шутил. Она тоже не шутила, когда ответила.

– Не могу обещать.

Глава 7 Элеонор

Наступила ночь пятницы, и Элеонор выбралась из ванной. С тех пор, как девушка познакомилась с Сореном, она постоянно думала о священнике. Просыпалась и засыпала с мыслями о нем, писала его имя на клочках бумаги и нашептывала его, когда никто не слышал. Сегодня вечером она должна разобраться с этими чувствами. К счастью, ее мать уже отправилась спать.

Элли вымыла ванну и достала две свечи из секретного тайника. Они жили так близко к железнодорожным путям, что весь дом дрожал, когда мимо проезжал поезд. Мать запретила свечи после одного случая на День благодарения. Слава Богу, индейки не горят. В отличие от скатерти. По крайней мере, пожарные были добры с ней. Но следующий поезд сегодня должен был быть не раньше чем через час, так что Элли зажгла свечи и начала наполнять ванну горячей водой. Как только та наполнилась, она разделась догола и опустилась в воду. Сегодня ей понадобится время наедине с собой в воде. За прошедший год ее тело изменилось. Почти за одну ночь у нее выросла грудь, которая казалась огромной для нее, и ширина бедер заставляла ее чувствовать себя толстой большую часть времени. И она думала, что могла бы прожить счастливую жизнь без лобковых волос. Принимая ванну, она ощущала себя невесомой и живой. Вода окружала ее тело и ласкала как сильные руки. Что-то в погружении в воду возбуждало. Будучи обнаженной в ванне, она особо остро чувствовала каждый дюйм своего тела - что оно делало, что могло ощущать.

Элли откинулась на спину и позволила воде укачивать ее. Жар проникал в тело, щекотал чувствительные соски и окутывал промежность. Она позволила своему разуму погрузиться в тысячи эротических фантазий. Ей бы понравилось принимать ванну с Сореном. Может, это не вода бы облизывала ее соски или скользила через складочки между ее ног.

Она открыла глаза и взяла ближайшую свечу. Сидя в воде, она подняла левую руку над мерцающим огнем. Крепко держа свечу, она наклонила ее и позволила воску капнуть на внутреннюю сторону запястья. Сорен сказал ей найти новый способ причинения боли. Воск мог сработать. Было больно, он жалил, но не оставлял шрамов. Воск капал на ее плоть, и она поморщилась, когда тепло покрыло нежную кожу, покрывающую ее вены. Еще одна порция расплавленного воска упала на предплечье. В этом месяце ей исполнится шестнадцать. В честь дня рождения она украсила себя шестнадцатью каплями воска от запястья до локтя. С каждым ожогом она ощущала, как все больше и больше возбуждается. Огонь, свет и тепло, казалось, были как снаружи, так и внутри нее. Элли дышала сквозь боль, побеждая ее, управляя ею. Принимая боль, она ощущала, как становится сильнее, даже могущественней.

После последнего ожога она опустила руку в ванну и смыла затвердевший воск. Девушка смотрела на свою кожу, теперь израненную и красную от ожогов. Откинувшись на спину, она опустила правую руку между ног и нашла тугой узелок клитора. Клитор. Она любила это слово. Впервые она узнала о нем из журнала, что лежал в комнате ожидания у врача. Это не то слово, которое можно где-то услышать или произнести вслух. Никто в школе не называл все своими именами, когда речь заходила о сексе, кроме тех смущающих лекций только для девушек в спортзале. И даже тогда говорили только о менструации и матках. Никто никогда не говорил о клиторе, что для нее казалось безумием. Это была самая потрясающая вещь. Когда он наливался так, как сейчас, она могла его потереть между пальцами, и ее охватывали эти потрясающие ощущения. Она не могла поверить, что ее собственное тело могло заставить ее чувствовать себя настолько хорошо. Каждый раз, когда она трогала себя, то ощущала пустоту внутри, пустоту внутри бедер. Пустота изнывала от желания быть открытой, исследованной и наполненной.