Святой

Он взял еще одну веревку и привязал мои лодыжки к постели. Как только он закончил, я поняла, что не могу сдвинуть ноги. Этот царь знал, что делал.

Артаксеркс снял джинсы, и я пыталась не смотреть. Ну, не слишком сильно пыталась.

– О, вау, - сказала я, как только он разделся. Я посмотрела на потолок.

– Просто вау?

– Чертовски вау?

– Намного лучше.

Я застонала, когда царь растянулся на мне. Его кожа была такой теплой. Его тело было сильным и мускулистым, и под ним я ощущала себя в безопасности. Кто мог навредить мне, когда царь, словно щит, защищал меня? Кто теперь мог украсть меня, когда я была привязана к его постели? Никто.

Он снова целовал мои губы и мою шею. Он массировал мою грудь, что ощущалось намного лучше, чем я себе представляла. Он целовал их, что сначала смущало, пока я не поняла, что это было лучшее, что делали со мной. Он положил ладонь между моих ног и протолкнул в меня палец. Я хотела свести ноги, но веревки остановили. Он погружался и выходил из меня, и я напряглась и расслабилась одновременно. Он долго ласкал меня, пока я не поняла, что умру от такого сильного желания. Я не могла прикасаться к нему, потому что он связал мои руки. Я не могла свести бедра, потому что он связал мои лодыжки. Я не могла целовать его, потому что не могла встать. Все, что я могла, это лежать там и хотеть его, хотеть его и хотеть его.

Затем он оказался внутри меня.

– Артаксеркс, - сказала я, когда он полностью проник.

– Хорошая девочка, - ответил он. Он приказал мне произносить его имя, пока он будет во мне. Я хотела подчиниться ему. Подчинение ему было самым важным.

Он пошевелился во мне, и было больно. Хотя, мне было плевать на эту боль, я не хотела, чтобы это заканчивалась, даже несмотря на боль. Боль притупилась, но удовольствие осталось. Я ощущала бурю в животе, как гром и молния гремели во мне. Все тело потрескивало от электричества. Не уверена, что тогда уже изобрели электричество, но мне было все равно. Меня волновал только Артаксеркс, только мой царь.

Артаксеркс наклонился и прикусил место над моим сердцем. Я вздрогнула от боли.

– Зачем вы это сделали?

– Ты прекрасна, и если другой мужчина увидит этот синяк, он будет знать, что ты принадлежишь мне.

– Я принадлежу вам, - ответила я. Мне понравились эти слова. Мне нравилось принадлежать царю. Мне так нравилось, что я снова их произнесла.
– Я принадлежу вам.

– Ты моя.

Потолок лгал мне. Все не скоро закончилось. Мы поспали немного, но затем он проснулся и снова сделал меня своей.

На рассвете я проснулась в его руках. Даже во сне он оставил одну мою лодыжку привязанной к постели. Мне нравилось то, что он хотел удерживать меня в своей постели, в своих руках.

Затем наступило утро, и я злилась на то, что оно так быстро пришло.

Артаксеркс отвязал мою лодыжку и помог надеть платье.

– Артаксеркс, я буду скучать по вам.

– Я тоже, Есфирь. Прошлая ночь была лучше любой песни или стиха.

– Или кардигана, - добавила она.

– На самом деле, она была так хороша, что я думаю, мы должны провести еще тысячу таких ночей.

– Я буду в вашем гареме, если хотите.

– Или...

– Или что?

– Или ты можешь стать моей царицей.

Элеонор ждала в коридоре у кабинета Сорена. Он сказал ей, если она узнает, что произошло между Артаксерксом и Есфирь в ее ночь, она должна ему рассказать. Поэтому она переписала историю своими руками как могла, положила ее в красивую папку и отдала ему. Это казалось такой замечательной идеей ровно до того момента, как он открыл папку, начал читать и захлопнул дверь кабинета перед ее носом.

Зачем она отдала ее ему? Вся история была нелепой. Ее Есфирь разговаривала так, будто жила в 1993 году, а не в Древней Персии, и она одела царя в джинсы, сделала его добрым и глупым, а не царственным. Величественным. Цари должны быть величественными. А история... О, Боже, в рассказе было полное описание секса Есфири, привязанной к кровати, и как ее трахал царь.

И теперь это читал ее священник.

Элеонор вернулась в общинный зал и принялась сортировать пожертвования. Почему никто не жертвовал Орео? Все, что она хотела, это съесть целую упаковку Орео и плакать несколько часов подряд, под сопровождение песни Whitney Houston «I Will Always Love You». Но она отправилась в туалет и обнаружила, что у нее начались месячные. Это объясняло слезы и одержимость Орео. Может, это объясняло и ее внезапный момент временного помешательства, когда девушка решила позволить Сорену прочитать глупую историю Есфирь.

Она взяла свой рюкзак и села на лавочку перед кабинетом Сорена. Если бы он позвал туда мужчин в белых халатах, чтобы забрать ее, она хотела быть готовой выбить трубку из его рук и умолять о защите.

Чтобы убить время, она достала учебник по математике и начала перелистывать страницу за страницей.

– Это что еще за дерьмо?
– закричала она, пытаясь расшифровать расчеты перед ней.

Дверь в кабинет Сорена распахнулась.

– Элеонор. Про себя.

– Простите, - ответила она.
– Математика.

– Прощена.

Она посмотрела на него. Он держал в руках историю.

– Вы изгоняете меня, верно?

– Почему ты написала этот рассказ?
– спросил он.

– Не знаю. Мы говорили о Есфирь и о произошедшем той ночью, и я... я посчитала, что будет забавно это записать. И когда я начала писать, не смогла остановиться.

– Не смогла остановиться?

– Да. Словно в мою руку вселился какой-то демон и плясал по странице.
– Она обхватила правое запястье, словно шею, и попыталась ее задушить, пока то не обмякло.
– Все равно, простите. Больше не заставлю вас читать мои странные истории.

– Я прочту все, что ты напишешь. Из тебя писатель лучше, чем из меня.

– Правда? Я думала, это какая-то тупость.

– Тупость?

– Да, глупость. Ребячество. Я придумала шутку о девственной плеве.

– Это сатира, - ответил Сорен.

– Сатира? Я не собиралась писать сатиру. Просто хотела сделать рассказ забавным, чтобы показать, насколько нелепо выбирать лидера страны по тому, как она хороша в постели.

– Использование юмора для возведения человеческих слабостей в ранг насмешек, что так любят политики, и есть сатира, Элеонор. Это сложная и утонченная форма юмора, которую освоили лишь несколько авторов.