Святой

По ее лицу покатились слезы, слезы ревности, стыда и злости.

Она хотела ему возразить, но не смогла. Вместо этого она сняла его пальто, швырнула ему и свернулась на сидении, обхватив колени руками, чтобы согреться. Сорен вздохнул, сложил пальто и положил его рядом с собой.

Они выехали из города, и она поняла, что они возвращались в Уэйкфилд. Она хотела спросить его, почему они были в «Роллс-Ройсе», кто за рулем, что будет с «Дукати» в том доме, и миллион других вопросов. Но она решила наказать его молчанием. Прошло полчаса, и они все еще ни слова не сказали друг другу. Она знала, что он ждал, когда она заговорит. Ладно. Он может ждать всю чертову ночь, если хочет. Она ни слова ему не скажет.

Сорен протянул руку и снова взял ее ладонь в свою. Она ощутила, как тает ее ненависть к нему.

– Малышка, у меня не было с ней секса, - мягко ответил он на ее ранее заданный вопрос.
– А у тебя на шее огромный след от укуса. Если он сделал тебе больно, и тебе это не понравилось, скажи мне.

– Нет, - прошептала она, и на секунду посмотрела ему в глаза.
– Мне понравилось.

– Понятно, - ответил он, и ей показалось, что она услышала что-то странное в его голосе. Что-то похожее на боль.

– Ревнуете?
– спросила она.

– Да.

Она не ожидала этого ответа, и видимо, ее удивление стало явным.

– Не удивляйся так, - сказал Сорен.
– Хотел бы я дать тебе все, что ты хочешь. Но даже хороший подарок может быть плохим, если его вручают в неподходящее время.

– И что это значит?

– Значит, что никто не покупает новую машину в восемьдесят.

– Мило, - пробормотала она и кивнула.
– Теперь я восьмидесятилетняя старуха. А машина? Секс с вами? Хотите сказать, что я слишком маленькая, чтобы водить вашу машину?

– Возраст - это всего лишь цифра. Зрелость, или ее поразительная нехватка, вот твоя проблема, - продолжил Сорен, казалось, не обращал внимания на то, как сильно ее задели эти слова.
– Ты не готова к взрослым отношениям. Неважно, как сильно ты их хочешь, этого недостаточно. И я слишком дорожу тобой, чтобы вести туда, куда ты еще не готова идти.

– Вы хоть представляете, насколько снисходительно это звучит? Я вас хочу. Вы обещали...

– Я не буду трахать подростка в своем приходе, Элеонор.

Элеонор уставилась на него.

– Вы сказали трахать? Вы никогда не материтесь.

– Мне нужно было твое внимание. И я рад ему сейчас.

– Сегодня вы должны были отвечать на мои вопросы, - наконец сказала она.

– Список с собой?

– Никогда не выхожу без него из дома, - ответила она и вытянула сложенный лист бумаги из заднего кармана.

Сорен повернул лист в сторону света. Пока он читал, она слышала только звук своего дыхания.

– Нам нужно поработать над твоими навыками постановки вопроса, - наконец сказал Сорен.

– Вы о чем?

– Ты подрезаешь себе крылья некоторыми формулировками. Никогда не задавай вопрос, ответом на который будет да или нет, когда можно задать открытый. Твой вопрос «почему ваш друг поможет мне?» - хороший вопрос, он ведет к долгому ответу. На твой вопрос «вы девственник?» можно просто ответить да или нет. Думаю, ты хочешь получить более развернутый ответ.

– И как я по-вашему должна спросить?

– Можешь спросить: «Когда у вас был секс в последний раз?», из которого следует, не только был ли он у меня или нет, но и когда он случился. А еще лучше спросить «какова ваша сексуальная история?». Немного по-медицински, но это сработает.

– Я могу переписать список.

– Слишком поздно. Он уже у меня в руках. Ты сегодня поливала палку?

– Нет. Я собиралась это сделать по возвращению домой.

– Посмотри на часы.

Она закатила рукав. Было 00:07 ночи. Она пропустила последний день полива.

– Черт, - выдохнула она и обхватила голову руками.

– Я не хотел этого, Элеонор. Я никогда этого не хотел. Не так. Но, возможно, Библия была права в этом случае: розги пожалеешь - ребенка испортишь.

Она посмотрела на него глазами полными слез.

– Будете меня бить?

– Не сегодня, - односложно ответил он.
– В ночь, когда мы заключили с тобой небольшую сделку, я сказал тебе, что нет ничего, чего бы я не сделал ради твоей защиты. И я говорил серьезно. Поэтому ты должна простить меня за то, что я делаю это сейчас.

– Делаете что?

– Raro solus, nunquam duo, semper tres.
– Сорен говорил так, словно цитировал что-то.

– И что это значит?

– Это старое иезуитское правило, которое в нас вбивали. Фигурально, конечно же. Оно значит «редко один, никогда двое, всегда трое». У иезуитов есть правила против того, что они называют особой дружбой. В семинарии мы общались группами по трое или больше. Считалось опасным находиться наедине с другим человеком, даже с другим священником.

– Почему? Они думали, вы начнете заниматься безумный гейским сексом, как только останетесь наедине?

– Да.

– И вы занимались?

– Нет. Хотя мне не раз предлагали.

– Вот так удивили.

– Но все же я считал это правило бессмысленным. Теперь я его понимаю. У нас с тобой особенная дружба. И она должна закончиться.

– Закончиться?
– Ее голос дрогнул на этом слове.

– Я сказал, если ты будешь поливать эту палку каждый день в течение шести месяцев, то отвечу на твои вопросы. И ты не справилась с этой задачей. И не получишь свое вознаграждение. Я сказал, что ты должна навсегда подчиниться мне, и я дам тебе все. Ты ослушалась меня и отправилась к отцу, а сейчас страдаешь из-за последствий. В обозримом будущем Диана будет руководить твоими общественными работами. Эта наша особенная дружба будет прекращена до того дня, который я надеюсь, наступит, когда ты будешь готова к взрослым отношениям. И говоря взрослые, я не подразумеваю секс. Я говорю об отношениях между равными партнерами.

– Вы о чем? Мы больше не можем быть друзьями?

– К сожалению, да, именно об этом я и говорю. Безусловно, я все еще буду твоим священником. И если и когда тебе понадобится священник, я буду рядом, но только в этой роли. Иди, Элеонор. Будь нормальным подростком еще год или два. Иди и повзрослей.

– Год или два?
– Это прозвучало, как наихудший тюремный приговор. Больше никаких длинных разговоров в хорах? Больше никакой помощи с домашними заданиями? Больше никакого какао, когда она сражалась с заданиями по математике?

– Я священник, а не твоя нянька.

Элеонор просто смотрела на него. Даже в тусклом свете мелькавших фонарей она видела, каким жестким стал его взгляд. Его лицо было холодным и непроницаемым, как гранит. Вся любовь, вся забота и сострадание испарилось.

– Вы бездушный ублюдок, - выпалила она, заставляя себя не плакать.
– Вы знаете это, верно?

– Да. И лучше если ты узнаешь об этом сейчас.

«Роллс-Ройс» остановился в конце ее улицы, достаточно далеко, чтобы мать не увидела откуда она пришла, достаточно близко, чтобы она находилась на морозе одну или две минуты.