Святой

Он улыбнулся, поднял солнечные очки на голову и посмотрел на нее своими мрачными мерцающими глазами.

– Ты принадлежишь ему, верно? Он тебе все рассказал?

– Это ответит на ваш вопрос?
– Она оттянула воротник рубашки, демонстрируя ему синяки на шее. Кингсли изогнул бровь.
– Как вы это делаете?

– Что?
– спросил он.

– Так высоко поднимаете бровь.

– Это французская фишка.

– Вы действительно француз или делаете это ради привлечения внимания?

– И то, и другое.

– Так и думала. Мне нравится ваш акцент.

– А этот тебе еще больше нравится?
– спросил он, и французский акцент полностью исчез из голоса. Он говорил как стопроцентный американец. Элеонор уставилась на него.

– Нет, это просто ужасно. Прекратите. Как вы это делаете?

– Моя мама была американкой, - объяснил он, возвращаясь к своему естественному голосу, дополненному сексуальным, как ад, французским говором.
– Я могу говорить на английском без акцента. Но нужно сосредоточиться, и потом у меня болит голова.

– К тому же это не так сексуально.

– Exactement.

– Так какие именно у меня есть привилегии? То есть, кроме того, что меня будут забирать из школы на «Роллсе».

– Я расскажу, но сначала позволь взглянуть на ущерб.

Элеонор попыталась поднять бровь так же высоко, как и он. Она сдалась и пальцем подтянула ее, как было у Кингсли.

– Хотите посмотреть на мои синяки?

– Bien s^ur.

Она подтянула бровь еще выше.

– Это «конечно» на французском.

– Мне придется раздеться.

– Не слышу возражений.

Она опустила бровь. Ей было интересно, что будет чувствовать Сорен, если она покажет синяки Кингсли. И есть только один способ узнать.

Она бросила рюкзак на пол и сняла пальто.

– На обратном пусти после похорон Сорен рассказал, что вы были во французском иностранном легионе.

– Да, я был капитаном.

– Может, вы мне ответите на вопрос.

– Какой?

Она расшнуровала ботинки и сбросила их. Он хотел видеть ее синяки на бедрах, значит, ей придется разуться и снять колготки. К счастью, холодная погода дала ей оправдание скрыть все синяки и даже больше. И если Кингсли хотел видеть синяки, ей придется раздеться. Она стянула колготки и вытянула ступню на колено Кингсли.

– У меня траншейная стопа?

Кингсли обхватил ее ногу за лодыжку и поднял. Он провел пальцем по подъему ее стопы.

– У тебя мозоль, а не траншейная стопа. Прекрати носить армейские ботинки без носков.

– Спасибо. Боялась, что мне ее ампутируют.

Она поставила босые ноги на пол, радуясь тому, что в «Роллсе» Кингсли было тепло и уютно. Должно быть, ему тоже стало тепло в его костюме, потому что он начал снимать жакет.

– Не могу поверить, что делаю это, - призналась она.

– Раздеваешься для меня на заднем сидении моего «Роллс-Ройса»?

– Именно.
– Она расстегнула рубашку.

– Привыкай.

Она повернулась к нему спиной и опустила рубашку. Кингсли сел позади нее на сиденье. Его удивительно нежные пальцы скользили по линиям синяков, усыпающих ее кожу. Его прикосновения заставляли ее испытывать предательские ощущения в животе и между бедер.

– Где еще?
– спросил он.

Она опустила рубашку и развернулась. Чувствуя себя неуютно, Элеонор закинула ногу ему на бедро и задрала юбку.

– Хорошо, что утром я побрила ноги, - пробормотала она, показывая синяки на бедрах.

– Как и я.

– Вы тоже бреете ноги?
– Она опустила юбку и поставила ногу на пол.

Он прищурился на нее, пока она застегивала рубашку.

– Ты сообразительная.

– Вы так говорите, будто это плохо.
– Она не стала надевать колготки и обулась. О своей траншейной ноге она подумает позже.

– Интеллект в женщине опасная штука. А потом мы узнаем, что ты считаешь брак ловушкой для женщин, превращающих их в бесплатных кухарок и домохозяек.

– Если бы я даже и была глупой, мне бы хватило мозгов, чтобы понять это.

Она повернулась к нему лицом и скрестила ноги на сидении. У нее было предчувствие, что под таким углом он видел ее нижнее белье, но по какой-то причине ей было все равно. Если Сорен доверял Кингсли, она тоже будет ему доверять.

– Ты интересная юная леди. Я думал, он спятил, когда впервые рассказал мне о тебе.

– Что он рассказывал?

– Этого я тебе не скажу. Важно то, что ты сейчас здесь, и есть вещи, которые ты должна знать.

– Я хочу знать все.

– Как только тебе исполниться восемнадцать, я отведу тебя в клуб.

– Почему восемнадцать?

– Потому что тебе должно быть восемнадцать, чтобы войти в БДСМ-клуб в этом штате.

– М-да, вижу, вы законопослушный гражданин. Я была в вашем доме, помните?

– Ты пришла без приглашения.

– Вы устроили оргию, в которой участвовали люди, делающие денежные ставки на секс.

– Дружеские ставки джентльменов. Хотя я никогда не играл.

– Почему нет?

– Не интересно. Я всегда выигрываю.

– До меня дошли слухи, что вы хороши в постели.

Кингсли смахнул несуществующую нить с брюк и улыбнулся чему-то в окно.

– Если бы я был на твоем месте, то поверил бы им.

От непринужденной уверенности в тоне Кингсли что-то внутри Элеонор сжалось.

– Я хочу им верить.

– Если бы это было возможным, я бы отвез тебя в клуб прямо сейчас. Но в данный момент я выполняю приказы. Je suis d'esol'e.

– Блонди пока не разрешает мне играть?

– Не в клубе.

Она услышала что-то в его голосе, тонкий намек.

– Сорен сказал, что вам запрещено вести меня в клуб для извращенцев.

– Да. Но он не сказал, что я не могу отвести тебя в свой дом.

Кингсли улыбнулся, и на прекрасный, ужасающий момент Элеонор захотела поцеловать Кингсли так сильно, как хотела поцеловать Сорена.

– И что мы будем делать в вашем доме?

– Небольшая демонстрация БДСМ в действии.

– БДСМ?

– Бондаж. Доминирование или дисциплина. Садомазохизм. Или то, что я называю своими любимыми увлечениями.