Святой

– Плохо обращался - это преуменьшение. Когда ей было восемь, он первый раз ее изнасиловал. Не прошло и недели, как он вломился в ее комнату ночью. Отец угрожал убить ее мать, если она кому-нибудь расскажет. Поэтому она вообще перестала говорить.

– Почему ее мама не знала, что происходит?

Сорен отвернулся и посмотрел в темный угол комнаты. Казалось, он вспомнил что-то, что-то плохое.

– Сила самообмана - самая мощная во вселенной. Жена отца поклонялась респектабельности и статусу. Мой отец был респектабельным, даже внушающим страх бизнесменом с впечатляющей родословной. Развод не был вариантом, поэтому она убедила себя, что брак был идеальным. Но даже она не смогла отрицать наличие трещин на фасаде.

– Что произошло? Или мне не стоит знать?

– Впервые она поняла, насколько Сорен был прав. Почти два года она умоляла узнать всю правду о нем, а он отказывал. Теперь она понимала, почему мужчина хранил эти секреты.

– Ты не захочешь знать. Но ты должна их знать. Понимаешь, я не видел Элизабет пять лет. Друг для друга мы были чужими. Я пытался с ней подружиться, и спустя несколько месяцев после возвращения в этот дом она начала понемногу говорить со мной.

Он остановился и закрыл глаза. Элеонор боялась того, что он скажет дальше, но понимала, что должна это услышать.

– Отец должен был уехать из страны в длительную командировку. Его жена решила поехать с ним - второй медовый месяц. Она потребовала оставить детей дома. Думаю, она почувствовала его нездоровый интерес к их дочке. Какова бы ни была причина, это спровоцировало ход событий, которые привели меня в это место. Что возвращается нас к восьмому вопросу. Нет, я не девственник.

– Когда был ваш первый раз?

– Я расскажу тебе и надеюсь, что ты сможешь переварить ответ. В какой-то момент Элизабет услышала, что отец рассказал ее матери о том, что произошло со мной в школе, о мальчике, который трогал меня во сне, и как я убил его. Элизабет хотела умереть. Ее нельзя винить. Я определенно не винил ее за то, что она сделала. Наши родители оставили нас одних в доме с несколькими слугами, и в первую ночь, когда они все ушли, Элизабет пришла в мою комнату. Я спал, крепко спал. Я не слышал, как открылась дверь. Я не слышал, как она закрыла ее. Я не чувствовал, как она стянула простыни. Я не просыпался до тех пор, пока не стало слишком поздно. Когда я проснулся, я уже был внутри нее.

Элеонора ахнула и прикрыла рот рукой.

– Понимаешь, так бывает. У мальчиков бывает эрекция во сне. Я не могу ее винить...
– снова сказал он.
– Она хотела, чтобы я ее убил. Она хотела спровоцировать нападение, как то, что произошло в моей школе. Но она не была мальчиком постарше, которого я уже ненавидел. Она была моей старшей сестрой, и я любил ее.

Он закрыл глаза, словно пытался от чего-то спрятаться.

– Поэтому я ее не убил. Иногда я думаю, что она до сих пор этого хочет. Я не очень хорошо помню ту ночь. Знаю, она оказалась на спине. Знаю, что оставил на ней синяки. И знаю...

– Что?
– Элеонор едва выдавила из себя вопрос.

– Знаю, что нам понравилось. Потому что следующей ночью и каждую ночь после, на протяжении двух месяцев, мы делали это снова.

Она не знала, что делать, что говорить, как реагировать. Все, что она могла, это взять его ладонь в свою и переплести пальцы. Его прошлое восстало перед ними как зверь или демон. Она не отвернется, не убежит. Они столкнутся с ним лицом к лицу и сделают это вместе.

– Элеонор, ты не представляешь, что я делал со своей сестрой, что она делала со мной. Это выходит за рамки того, на что способны силы твоего воображения. Я не хочу, чтобы ты представляла себе это. Знай только одно - не осталось ни одного акта разврата, который мы бы не пробовали хотя бы один раз в то долгое лето. Чудо, что мы оба пережили друг друга. Пожалуйста, никогда себе этого не представляй.

– Не буду. Обещаю, - с легкостью пообещала она и знала, что сдержит слово. Она отодвинула картинки, которые пытались проникнуть в ее разум. Она отодвинула их, толкнула их и проткнула в самое сердце.

– В доме нет ни единой комнаты, в которой мы бы не занимались этим. Но нашей любимой комнатой для игр была библиотека.

– Почему библиотека?

– Иногда мы читали друг другу. Думаю, так мы чувствовали себя нормальными.

– Затем Сорен улыбнулся, улыбка была такой страдальческой, что на нее было больно смотреть. Она закрыла глаза и прижала голову к его ноге. Каждая мышца в его теле напряглась.
– Но всем ужасным вещам приходит конец. В конце лета мы знали, что наш отец снова вернется. Элизабет иногда тряслась в моих руках от ужаса того, что будет, как только вернется отец. Я сказал ей, что мы должны покинуть дом. Мы должны сбежать. Я приказал ей собрать вещи, позвонить дедушке с бабушкой, собрать все возможные деньги, чтобы мы могли убраться из этого дома как можно дальше. Она не подчинилась мне. Она думала, что он найдет нас где бы мы ни были. Она должна была...
– На мгновение голос Сорена дрогнул.
– Она должна была мне подчиниться.

– Почему?

– Потому что отец вернулся домой раньше. И нашел нас вместе.

– Господи Иисусе...
– прошептала Элеонор.

– Уже тогда мы были потерянными детьми, - сказал Сорен.
– Мы понимали, что то, что мы делаем, неправильно, но мы были не в силах остановиться. Отчаяние привело нас к разврату, и мы не смогли найти выход.

– Как это остановилось?

– Нас остановил наш отец.

Элеонор отстранилась и подняла руку.

– Мне нужна минутка.

– Я предупреждал.

– Знаю. Но я не подозревала.

Она наклонилась вперед и положила обе руки на его колени. Он погладил ее по спине, пытаясь утешить ее, в то время как она хотела утешить его.

– Если Бог в тот день был в этом мире, то Его не было в той комнате, когда отец приехал домой. Он увидел нас вместе и швырнул меня в стену. Я помню кровь на золотых обоях - красное на желтом. И он начал насиловать Элизабет, помечал свою территорию. Я нашел каминную кочергу и ударил его ею. Он пошевелился. Я не попал по голове. Но он слез с Элизабет. И направился ко мне. Он ударил меня, сломал руку. Я плохо помню тот день, но четко помню, как он привязывал меня к стулу и говорил, что убьет меня. «Ты труп», - произнес он, и я знал, что он не шутил. А затем он упал, без сознания. Элизабет ударила его по голове кочергой, чтобы спасти меня. Я отключился под звук ее смеха. И очнулся в больнице.

Элеонор ощутила привкус меди на языке. Если бы она не была осторожна, ее бы стошнило от ужаса, который пережил Сорен в столь юном возрасте.

– Что случилось с Элизабет?

– Ее мать услышала ее смех и отправилась на поиски. Когда она увидела сцену перед ней, она больше не смогла отрицать правду о том, кем и чем был ее муж. Она отвезла меня в больницу и забрала Элизабет. Они с отцом тихо развелись, разделив поровну имущество. Лучше откупиться от него и сохранить все в тайне, чем пройти через битвы общественного суда.

– Вопрос шестой - Почему все считают, что меня зовут Маркус Стернс, а я сказал тебе, что меня зовут Сорен? Моя мама назвала меня Сореном. Магнуссен - ее фамилия. Я годами как мог пытался отказать отцу, его деньгам и его миру. Поэтому я отказался от его имени, по крайней мене, в личной жизни. Я хотел, чтобы ты знала настоящее имя. Знать историю моего имени - значит знать меня. Есть несколько людей, и я хочу, чтобы они знали меня.

– Я хочу вас узнать.

– Теперь знаешь.

– Вы стали католиком из-за того, что произошло между вами и вашей сестрой?

– Да. Отец пришел в себя через несколько дней после инцидента. Он вспомнил, что я был его единственным сыном, но видеть меня в своем доме не хотел. Думаю, он боялся моего возмездия. Я хотел убить его и не могу винить его за то, что он отправил меня в закрытую иезуитскую школу в глуши штата Мэн. Я чувствовал себя оскверненным тем, что произошло между мной и сестрой. Когда отец Генри учил нас исповеди и примирению, прощению... Я понимал, что нуждался в этом. Я обратился в католичество и начал учиться, чтобы присоединиться к иезуитам.