Сыновья

И столько было трескучих фраз, столько фальши, столько лицемерия! В восторженных заверениях проглядывала гаденькая зависть. Но тем не менее все сияли — сияли преувеличенной, шумливой радостью.

Дядюшки и тетушки проявили небывалую щедрость. Никто не забыл принести маленькой Эльфриде — прелестная девчурка! — и Вальтеру — как он чудесно выглядит! — какой-нибудь подарок, милый пустячок, лакомство.

В новой квартире носились обольстительные запахи. Пахло не только еловыми ветками, которые свешивались с люстр и были заткнуты за рамы картин; пахло еще и свининой, тушившейся в кухне, красной капустой и свежей краской. Карл, все еще по-солдатски худощавый, был в темном костюме; свои усы он со времени бегства Вильгельма уже не закручивал так лихо вверх — кончики их были подстрижены и напомажены. Он разыгрывал из себя гостеприимного хозяина, то и дело подливал гостям водки и пододвигал золотом расписанные ящички с тончайшими гаванскими пепельно-серыми сигарами или же с бразильскими, черными, как смоль, такими нарядными в своих зеленых кольцах, что смотреть на них было одно удовольствие.

Пока хозяин слушал восторженные комплименты, не забывая чокаться и пить, хозяйка то и дело выбегала на кухню, проворно надевала передник поверх серого шелкового платья и принималась помогать нанятой на вечер кухарке. Пришла на выручку и старуха Хардекопф; но как ни свежа еще была ее голова, как ни крепка воля, руки были уже не те; напряженная работа последних дней чрезмерно утомила ее, при малейшем волнении подкашивались ноги. Она сидела на табурете, и ее глаза, казавшиеся очень большими на увядшем, старческом лице, удивленно следили за дочерью, которая энергично размешивала что-то в кастрюлях, одну снимала, другую ставила на огонь, пробовала фрукты в сиропе и объясняла кухарке, как надо жарить картофель, чтоб он хорошо зарумянился. Да, да! Старуха узнавала себя в дочери. Она безмолвно покачивала головой, и глаза ее говорили: «Вот так в былое время хозяйничала, стало быть, и я. Поспевала и здесь и там, кастрюли звенели, жаркое аппетитно пахло, а жареный картофель — пристрастие к этому блюду у нее от меня — весело шипел в жиру, И вот, Иоганн — сегодня день его рождения — потихоньку входил в кухню — он всегда любил сунуть нос в кастрюли — и говорил: «Пахнет божественно, Паулина. Ты долго еще?» — Ему разрешалось попробовать то или другое блюдо, он жмурился и покрякивал от удовольствия. «Ни одна женщина не умеет так готовить, как ты, Паулина!» — говаривал он».

И по морщинистому лицу старой Хардекопф скатились две крупные слезы. Она и сама не сразу заметила их, но, спохватившись, решительно и быстро отерла глаза и сказала, скорее требуя, чем прося:

— Что же, Фрида, ты так и не дашь мне ни глоточка?

— Сегодня не надо, мама. Уж сделай мне одолжение! Завтра можешь пить, сколько душе угодно.

— Завтра! Завтра! — проворчала старуха. — Кто знает, что будет завтра? — И она незаметно вышла.

Как ни просторна была новая квартира, но гостей пришло столько, что они с трудом уместились в ней. Это стало заметно, когда их попросили выйти из столовой, чтобы накрыть там на стол.

В гостиной все сгрудились вокруг Карла. Каждое его слово, каждое его замечание подхватывалось на лету, как драгоценная жемчужина. И все из кожи лезли вон, стараясь показать, как высоко они его ценят, как горды тем, что им позволено насладиться его обществом. Под аплодисменты Алисы Штримель и ее брата Арнольда, Хинрих Вильмерс заявил, что он еще ждет от Карла больших дел. Настала пора для еще не развернувшихся талантов, для самородков, которые выходят из народных масс и часто поднимаются на головокружительную высоту. Стоит вспомнить о Мартине Лютере — это ведь тоже был сын бедных родителей.

— В личности Карла, — соловьем разливался Хинрих, — сочетается все, что нужно для блестящей карьеры: ясный ум, подкупающий ораторский талант, выразительная внешность и незапятнанное прошлое…

— Незапятнанное прошлое — да, вот с этим я согласен, — клюнул на приманку Карл, который до тех пор только скромно поеживался под ливнем похвал. — Действительно, чем я горжусь — так это моим незапятнанным прошлым!

— Мы никогда не сомневались, дядечка, что для тебя наступит день славы, — флейтой пропела Алиса, прижавшись к Карлу и восторженно воздев глаза к небу. — Вся родня всегда ждала от тебя чего-то большого. Все чувствовали, что… что… Словом, всегда, всегда мы это чувствовали.

— Да, да, дядя Карл — сильный характер, яркая личность! — воскликнул Арнольд Штримель, положив руку на плечо Карлу.

Из кухни послышался шум. Раздался сердитый голос Фриды:

— Ну, нет. Здесь тебе нечего делать. Еще чего не хватало!

И она без церемоний выставила из кухни Софи Штюрк. Софи очутилась среди мужчин. Посмеиваясь над ее изгнанием, они в утешение предложили ей рюмку тминной. Сегодня она была гостьей, и надлежало ухаживать за ней, а не ей ухаживать за другими.

— Горя он там, видно, хлебнул немало, верно, господин Штамер? Можно себе представить. Ведь он уже не в молодых летах. К тому же по характеру он всегда был упрям, строптив. Да и фигурой он меньше всего походит на солдата. Ох, можно себе представить!

Густав Штюрк сидел в уголку гостиной с приятелем Карла по Нейстрелицу, владельцем транспортной конторы Вильгельмом Штамером, неуклюжим приземистым человеком, лет сорока с небольшим.

— Верно, верно, господин Штюрк. Глядя на него, я, верьте мне, болел душой. — уж очень его изводили. Особенно донимал его Кнузен. И что он имел против Карла? Ровно ничего. Все делалось только из расчета. Негодяй вымогал у него сигары. Сколько, бывало, ни давай ему — все мало. А если у Карла кончались запасы — случалось порой! — тут-то Кнузен за него и принимался: пух и перья летели от бедного Карла. И удивительнее всего, что вообще этот Кнузен вовсе не изверг. Отнюдь! Свирепел он только при виде Карла — то есть при мысли о его сигарах.

Густав Штюрк кивнул, задумчиво поглядел на своего собеседника и сказал:

— Для Карла это не прошло даром. Он сильно постарел.

— Никто из нас в этой передряге не помолодел.

— Что верно, то верно.

В передней снова шум, смех, рукопожатия, объятия; на лицах радость встречи — пришел инспектор Папке.

— Друг! Брат! — крикнул он баритоном, который появился у него в годы войны. И еще раз: — Бесценный брат мой. Ты ли это? Наконец-то! У меня слов нет, чтобы выразить свою радость! Так обнимемся же без слов!

Он крепко прижал к себе Карла, который был почти на голову ниже его, и средним пальцем отер уголки глаз. Затем оттолкнул Карла так же энергично, как притиснул к себе, и долго осматривал его с ног до головы.

— Слава богу, это действительно ты, — воскликнул он. И глубокомысленно кивая: — Да, да, тяжелые времена миновали. Слава богу! Будем надеяться, что наступивший мир нас не очень разочарует.

— Разочарует? То есть как это? — фыркнул Карл. — Радоваться надо, что пушки умолкли! Что все так хорошо сложилось! Времена разочарований позади!

Папке положил правую руку на плечо приятелю и, глядя на него, ответил с серьезным и торжественным видом:

— Твоими бы устами да мед пить, милый брат! Ты — великая наша надежда! В те годы, когда все мы колебались, ты один сохранял стойкость. Когда мы помышляли только о победе, ты… ты прежде всего жаждал мира! Твоя несокрушимая воля, сила предвидения… Карл, в эти дни хаоса ты — наш маяк и…

— То есть, как это — хаоса? — рявкнул Карл и нагнул голову, словно собираясь боднуть Пауля.

— В эти дни развеянных надежд…

— Ты сказал — хаоса! Я спрашиваю тебя, где ты видел хаос в нашей революции? А ведь она свергла вековую династию и вековой милитаризм! Более бескровной революции еще не совершил ни один народ.

— Благодарение богу, — ввернул Папке.

— Дядя Карл прав. Разве вы не согласны? — запальчиво спросила Алиса Штримель.

— Дядя Карл всегда прав, — вскричал ее брат Арнольд.

— Он сказал — хаос! — воскликнул Карл Брентен. — А это оскорбление нашей революции, которая была проведена в величайшем порядке.