Тангейзер
Шрифт:
– Хорошо, мы обменялись комплиментами, как воспитанные люди, а теперь я хочу предложить вам кое-что. Вы спасли мне жизнь, и с моей стороны будет черной неблагодарностью сделать вид, что ничего не случилось. Да и мои воины будут говорить обо мне, как о человеке жадном и недостаточно честном…
Тангейзер сказал с достоинством:
– Ваша светлость! Любой рыцарь точно так же бросился бы на помощь! В этом нет моей заслуги!
– Есть, – ответил герцог. – Вы спасли мою шкуру. Я хочу вам подарить поместье и пару деревень при нем. Довольно живописное место, вам понравится. Пока там управляют от моего
Тангейзер молча преклонил колено и поцеловал кольцо на руке герцога.
– Ваша светлость, – произнес он с чувством, – вы очень щедры.
– Ну, не очень, – засмеялся герцог, – вообще-то я человек прижимистый, но лорд должен быть щедрым, чтобы не растерять популярность среди тех, кто за ним идет… Хорошо, на этом я вас оставлю. Если что понадобится – обращайтесь. Двери моего кабинета для вас открыты всегда.
Он поднялся, дружески кивнул и вышел.
Райнмар зашевелился в углу, произнес с почтением:
– Хорошо быть рыцарем… Р-р-раз, и на поместье больше. Да еще с деревеньками!
– Тебе остался шажок до рыцаря, – утешил Тангейзер. – Только правила этикета выучи, а все остальное у тебя уже есть.
– Да? Я петь еще не умею.
– Это не главное, – пояснил Тангейзер. – За воинские подвиги в рыцари посвятят любого, кто первым поднимется на стену, прорвется в пролом или поднимет знамя на башне чужой крепости! Не говоря уже о победах на поле битвы… Ладно, пойди купи вина, нужно отпраздновать получение поместья.
– Вы его еще не видели! Вдруг там развалины?
– Герцог такое не подарит, – сказал Тангейзер, но тревога все-таки шелохнулась в груди. – Он сам сказал, что сеньор должен быть щедрым напоказ.
– Сказал, – согласился Райнмар. – Но в долг больше нам не дают!
– Тогда у Мазоха возьми!
– И Мазох не дает…
– А как Иеремия?
Райнмар покачал головой.
– Никто не дает. Все говорят в один голос, что надо сперва погасить прошлые долги.
Тангейзер задумался, потом Райнмар видел, как лицо его хозяина просияло, он сказал бодро:
– Пойду к императору и расскажу с восторгом, какие у него замечательные подданные в Священной Римской!.. Ему это понравится!
Райнмар спросил настороженно:
– Это заменит кувшин вина?
– Нет, но у императора всегда можно напиться!
Глава 13
С утра снова потянулась выжженная равнина, хотя когда-то здесь, если верить Библии, все было в роскошнейших садах.
Константин, что в последние дни не расставался с Ветхим Заветом, всякий раз находит там места, по которым идет войско, и с восторгом тыкал пальцем в строки.
– Смотрите, смотрите! «Деревья опускали цветы долу, воды цистерн выходили из краев и на всех ветвях пели птицы, приветствуя проходящую с младенцем на руках Марию…»
Карл сказал брезгливо:
– Это не те места.
– Откуда знаешь? – спросил Константин обидчиво.
– Мария несла младенца из Вифлеема, – заметил Карл. – А до него еще далековато.
Константин фыркнул.
– Далековато? Да я, если хорошо размахнусь, через всю Иудею переброшу камень! А то и копье.
– А я если хорошо выпью, – сказал Карл, – всю Иудею соберу в мешок и рассыплю на
своем огороде. Ха-ха-ха!..Вальтер послушал, обронил невинно:
– Из двух пререкающихся прав тот, кто умолкает первым.
Тангейзер сказал с отвращением:
– Что здесь за край?.. Все умничают, умничают… Уйду я от вас, поэтам мудрствования вредят. Я человек возвышенный, небом одаренный, а вы тут всякое говорите, что мне мозги вывихивает…
Они второй день двигались через Иудейскую пустыню, всю из каменистых и песчаных холмов, что тянется до самой Иорданской долины. Злой до остервенелости кустарник ухитряется запускать корни поглубже в поисках подземных вод, торчит между камней, истязаемый ветрами, а под ним часто прячутся змеи.
Колодцы – редкость, почти везде вокруг бедуинские стоянки, а когда ехали к колодцу святой Магдалины, там расположились шатры правильным кругом, все из серого войлока мышиного цвета. Всюду верблюжий помет, моментально высыхающий на этом зверском солнцепеке, да и вообще полно сухого помета от ослов, коз и собак.
Константин пробормотал:
– Посмотри на них… Не понимаю, у нас зимой так не одеваются.
Тангейзер пожал плечами.
– Может быть, у них вера такая?
– Шутишь?
– Ну почему же…
– Нет такой веры, – сказал Константин почти сердито, – чтобы такими мелочами занималась.
– Ну почему же? – возразил Вальтер. – Я слышал, Коран как раз и занимается бытом. Там в первой же суре сказано что-то типа того, что Аллах ничего не делает для себя, а все только для людей.
Константин отмахнулся.
– Ну, это сказано для того, чтобы упредить подковырку, которой колют в глаза нашим священникам: если Творец всемогущ, может ли создать такой камень, который не мог бы поднять?.. Коран писался на шесть столетий позже, учел все ошибки и подводные камни…
Тангейзер поглядывал на местных с немым удивлением. Мужчины в самом деле все в теплых одеждах, а сверху еще и аба, тяжелая и длинная рубаха из шерсти, а на головах платки из плотной материи, что распущены по плечам и падают на спину. На голове толстый жгут, смысла в нем Тангейзер не увидел, зато женщины одеты проще и беднее, а еще, в отличие от мужчин, все босые.
Он помнил, что император еще в Южной Италии запретил войны между местными лордами и постройку замков, установил для всего населения страны единый королевский суд, лишил города самоуправления, создал сильный флот, заменил армии лордов постоянным войском из наемников-сарацин.
И сейчас эти сарацины, все еще пугающие своим обликом, едут в центре рыцарского войска, подчиненные только самому Фридриху, в то время как остальные рыцарские отряды могут в любой момент повернуть обратно, если так вот изволят.
И все-таки за время похода от сарацин нахватались многих арабских слов, некоторые уже могут с ними общаться, хотя практически все сарацины императорской гвардии говорят на итальянском, а многие и на немецком.
Тангейзер тоже частенько подсаживался к их костру, слушал их песни, сам играл и пел, вынуждая их подпевать, смешно и неумело, что вызывало общий хохот. Затем он пел с ними их дикие сарацинские песни, резкие и в то же время странно чувственные, вызывающие отклик в его холодной германской душе.