Тарикат

***

Несмотря на то, что сон оказался не очень точным, я очень хорошо запомнил сказанные мне слова: «Иди в Дамаск и верни то, что не принадлежит тебе». И это единственная ниточка, не позволяющая прервать мой путь и остановиться в недоумении перед множеством дорог. Дорога определена, и я надеюсь, что мне не придется блуждать еще многие годы в поисках чего-то неведомого. Да, я надеюсь, что судьба вот таким образом каждый раз дает мне направление, и что ошибки быть не может.

Мы пересекли город, обходя убитых и прячась от каждой тени. Луна светила настолько ярко, что казалось — она освещает каждый уголок. Почему-то во все дни страданий и трудностей меня преследует полная луна. То ли это знак надежды, то ли желание небес проявить для меня то, что я желал бы оставить скрытым. А скрыть от себя я хотел бы многое: свой страх, отчаяние, неуверенность, недоверие и сомнения — все, что недостойно истинного суфия, все то, что я должен заменить чистой радостью и любовью. Ибо как говорил мудрый Мансур аль-Халладж: «Его дух — мой дух, и мой дух — Его дух. Чего хочет Он, хочу и я; чего хочу я, хочет и Он».

Не могу сказать, сколько времени мы так блуждали, но все рано или поздно заканчивается. Садик вывел меня к пролому в городской стене, я даже никогда не думал, что стены города настолько ветхие, что их можно запросто проломить. Или кирпичи осыпались сами от старости? Но разве все это так важно? Почему ненужные мысли приходят обычно в самый неподходящий момент?

Когда мы выбрались за пределы города, то оказались на заброшенном поле, со времени осады покинутом дехканами. Определить, что там должно было бы вырасти, я не мог. Какая-то сухая пожухлая трава покрывала его и шуршала под ногами. Вдалеке возле городских ворот горели костры — захватчики праздновали победу. Раздавался смех и ржание коней, тянуло запахом подгоревшего на огне мяса. Все было так, как и сказал Искандери, ведь мало кто решит наврать перед смертью, чтобы навредить другому.

Отойдя на приличное расстояние от города, мы остановились. Я не знал, куда идти дальше, в темноте не было видно никакой рощи, она, наверное, была слишком далеко и потому недоступна моему зрению. Садик тоже не знал, потому что остановился и прижался к моим ногам. Он делал так всегда, когда оказывался в растерянности.

— Ничего, — я принялся его утешать, — мы всегда находили правильную дорогу. Дойдем и в этот раз.

День, полный потрясений, обернулся слабостью. Я понимал, что оба моих наставника — и Ибн Араби, и Аль-Кубра — в такую минуту обратились бы к Аллаху и получили новую порцию сил. Но у меня не было такой непоколебимой веры, я чувствовал себя другим, и это осознание приводило к отчаянию. Чья воля подняла меня из могилы и заставила странствовать по свету, слабого и не знающего куда идти и что делать? Да и существовала ли эта воля? Может быть, все лишь случайность, и нет никакого смысла во всех моих блужданиях.

— Мы дойдем, — повторял я, не пытаясь обнаружить никакого смысла в своих словах. Просто повторял, — Мы дойдем.

Мой голос прозвучал жалобно, словно уговаривал я не шакала, а себя. Одному Аллаху ведомо, как я желал в эту минуту упасть на колени и разразиться рыданиями, как я желал оплакать всех, кого потерял и кого уже никогда не найду. Но я не мог позволить себе такое выражение чувств, и поэтому только произнес формулу, освобождающую меня от ответственности: «На все воля Аллаха!». И то, что случится еще, тоже произойдет по Его воле.

Начинало светать, и небо на востоке сделалось сначала ярко-синим, а потом побелело, словно выцвело. И тогда я увидел на горизонте темную точку, которая быстро приближалась к нам. Сначала мне показалось, что это всадник, и я в страхе оглянулся в поисках убежища, но потом разглядел, что к нам скачет странное животное — вроде бы лошадь, но какая-то другая. Казалось, что ее ноги совсем не касаются земли, и в воздухе ее поддерживают два призрачных крыла, сверкающих в лучах нарождающегося дня. По форме они напоминали крылья бабочки, но были настолько огромными, что с легкостью поднимали это странное животное. Я залюбовался его полетом и грациозностью, так резко отличающейся от тяжеловесности земной жизни. Видение продолжалось недолго, и, наверное, было вызвано усталостью моего ума. Потому что когда я вгляделся повнимательнее, то понял, что через поле прямо к нам несется верблюд. И не просто бактриан, какие водятся здесь во множестве. Это был настоящий арабиан — с одним- единственным горбом на спине. И в то же мгновение я узнал ее. Моя дорогая Ханым, с которой я не виделся много месяцев, которую оставил на пастбище за пределами города, моя Ханым нашла меня.

Бывают мгновения, отделяющие одну часть жизни от другой. Обняв верблюдицу, косящую на меня единственным глазом, я понял, что прошлое отсечено от меня навсегда, и я вновь одинок и свободен, как в самом начале пути. И все, что у меня есть — со мной. Двое друзей, таинственный амулет и путь. А все остальное можно легко приобрести и так же легко потерять.

Примечания

[1] Дувал (тюрк.) — глинобитный или булыжный забор, или кирпичная стена дома в Средней Азии.

[2] Мюрид (араб.) — в суфизме ученик, находящийся на первой ступени посвящения и духовного совершенствования.

[3] Кади (араб.) — мусульманский судья-чиновник, назначаемый правителем и вершащий правосудие на основе шариата.

Глава 14

619-й год Хиджры

Дамаск — завидный жених среди мусульманских городов, мудрый и величественный муж, возлежащий среди зелени садов и впитывающий их сочность и свежесть. Дамаск — скупой и рачительный хозяин, его улицы темны и узки, а дома, сложенные из глины и тростника, умощены слоями друг на друге. И хоть не одарен он мощью телесной и весьма скромен в своих габаритах, а народу вмещает столько, что и в трех городах не наберется. Но знаете, какое главное достоинство Дамаска? Сюда не добрались монголы...

Проходя Восточными Вратами, я невольно залюбовался шпилем белоснежного минарета, возвышающимся над ними. По преданию, сам Иса[1], да пребудет с ним мир, снизойдет с небес на этот минарет, явив себя праведникам, и тем самым подпишет смертный приговор Даджалю[2]. Но где же ты был, великий расуль[3], когда бесчеловечные кочевники жгли Гургандж, топтали конями детей и стариков, рубили головы мужчинам, угоняли в плен женщин? Ужели он не заслужил твоего высочайшего внимания и твоей милостивой руки? Разве не было среди жителей праведников, верных рабов Аллаха, достойных быть спасенными? И если муршид Аль-Кубра не один из них, то кто тогда?..

Слез не было, часть из них я похоронил в сожженном и затопленном монголами Гургандже рядом с ханакой моих братьев. Вторую половину закопал на пепелище дома Карима в Мерве, куда вопреки здравому смыслу я все же вернулся — не мог иначе. Неподалеку встретил оборванцев, которые и поведали об ужасной участи моей семьи: Карим и Хусан погибли, до последнего защищая дом, Азиза, женщин и детей угнали в плен. И еще неизвестно, чья судьба лучше. Да утешит Аллах страждущих и примет в Джаннат погибших с его именем на устах!

И вот я снова один. И пускай я дышу и продолжаю жить, но внутри я подобен тому мертвецу, коего бездну лет назад Азиз раскопал в пустынном оазисе. Мое сердце продолжает биться, но я чувствую лишь холод в груди. И даже тепло косточки, зашитой в мешочек, висящий у меня на шее, не согревает окоченевшее тело. Ходячий труп, ведущий подобие жизни.

Что-то ткнулось мне в ногу, вырывая из цепких лап горестных воспоминаний. Садик остановился и пронзительно глядел на меня, будто напоминал о чем-то. Я оглянулся. Ханым также встала и смотрела своим единственным глазом — осуждающе и в то же время ласково. Я недоуменно переводил взгляд с верблюдицы на шакала, пытаясь понять, что же они пытаются мне сказать.

И тут Ханым сорвалась с места, дернув так, что я едва не повалился на землю, и устремилась вперед. Садик не отставал от верблюдицы, время от времени задирая нос и нюхая воздух перед собой. Я еле поспевал за ними, гневные оклики животные пропускали мимо ушей. Так мы и бежали несколько минут, привлекая к себе внимание толпы, пока наконец Ханым не остановилась. Я хотел было отругать несносную верблюдицу, но бросив взгляд в ту сторону, куда они с шакалом глядели, забыл все приготовленные для нее слова.