Тарикат

В нескольких шагах от меня негромко переговаривались важного вида мужчины в добротных одеяниях. Один из них — в зеленой риде, такого же цвета тюрбане, с пышной белой бородой — отличался особой внушительностью. Я смотрел на него, приоткрыв рот, и не веря своим глазам. Один из собеседников бородача заметил мое внимание и что-то шепнул тому, кивком указав в мою сторону. Мужчина неспешно обернулся.

— Всемогущий Аллах! — воскликнул Ибн Араби и с расширившимися от удивления глазами шагнул ко мне. — Бахтияр, мальчик мой, ты ли это?!

Я все еще стоял, не силах выдавить и звука, лишь горячая соленая влага текла по щекам.

— Ну-ну, — шейх обнял меня, прижав голову к своему плечу. — В прошлую нашу встречу ты не был таким чувствительным. А ведь прошло целых двадцать лет! Определенно, возраст не пошел тебе на пользу.

Я отстранился и с недоверием взглянул на него. Ровные зубы лучились белизной, а в глазах плясали лукавые всполохи.

— Мухйиддин-хаджи... — плутовской вид Ибн Араби был столь заразителен, что и я не смог сдержать улыбку.

— Прибереги слова, — видя, что плотина безмолвия начинает рушиться, мягко прервал шейх. — Обсудим это наедине.

Он вернулся к собеседникам, извинился, что вынужден их покинуть, потому что «человек предполагает, Аллах располагает», и поманил меня за собой. Я оглянулся в поисках своих спутников: оба проказника стояли за моей спиной, а на их мордах застыло до неприличия довольное выражение.

***

— Говоришь, тот монгол проткнул твою шею? — выслушав мою историю, переспросил Ибн Араби так, будто это единственное, что имело значение.

Мы расположились на открытой веранде его дома неподалеку от мечети Омейядов. Слуга подал чай, фрукты и сладости и удалился, плотно прикрыв за собой дверь. Веранда выходила в небольшой, но уютный сад и мы наслаждались прохладой в тени финиковых пальм, инжира и тутовника.

Вопрос шейха отвлек меня от умиротворяющего созерцания зелени по ту сторону перил.

— Это последнее, что я запомнил, перед тем как потерял сознание, — стараясь не подавать виду, тихо ответил я. — Судя по тому, что я сижу здесь, он все же промахнулся.

— А еще по возвращению из Ирама ты удивил родственников своей молодостью, — продолжил одному ему понятную цепочку рассуждений Ибн Араби.

— Да, но...

— Ты давно разглядывал себя в зеркале? — бесцеремонно перебил меня шейх.

И, не дожидаясь ответа, поднялся из кресла, подошел к столу, схватил глубокое серебряное блюдо и наполнил его водой из кувшина. Затем подозвал меня к себе, призывая заглянуть в успокоившуюся ровную гладь. Из отражения на меня смотрел молодой юноша с гладкой без единой морщины кожей, абсолютно лишенный растительности на лице. Как в мареве, я поднял руку и медленно провел ладонью по лбу и щекам, убеждаясь, что двойник не обманывает.

— Убедился? — хмыкнул Ибн Араби, уставившись на меня со странным блеском в глазах. — Два десятка лет минуло с нашей последней встречи, а ты выглядишь как тот самый юнец, которого я отправил в затерянный город.

Я стоял, не зная, что думать и как воспринимать заявление шейха и собственные наблюдения. Глубоко внутри что-то медленно всплывало — память о моем прошлом? Но стоило мне кинуться навстречу этому ощущению, как оно тут же растворилось подобно крупице соли в горячей воде.

Я поднял глаза на Ибн Араби, тот прочел в них мои чувства и ободряюще похлопал меня по плечу:

— Не торопись, Бахтияр. Ты на верном пути — это самое главное. А сейчас мы проверим еще кое-что... Дай мне руку!

Подозрительное возбуждение Ибн Араби не внушало доверия, но, поколебавшись, я протянул ему руку. Он ловко задрал рукав камиса, выхватил из-за пояса кинжал и, не успел я моргнуть и глазом, полоснул меня по предплечью. Я попытался выдернуть руку, но шейх держал крепко.

Кровь потекла по руке и закапала на пол. Но затем, будто передумав, начала сворачиваться и подсыхать, словно прижженная каленым железом. Рана нестерпимо зачесалась, и я от души потер место пореза другой рукой, стараясь избавиться от зуда. А когда отнял ладонь, о ране напоминала лишь едва различимая розовая линия на коже.

Вне себя от изумления, я уставился на Ибн Араби.

— Как я и думал, — горячо прошептал шейх. — Ты — бессмертный, мой мальчик!

— Н-но... к-как?.. — удивился я. — Разве такое бывает?

— А вот это нам еще предстоит выяснить, — он назидательно поднял палец вверх. — Одно ясно — ответ находится здесь, в Дамаске.

***

— Мир не таков, каким кажется, — заговорил Ибн Араби, пока мы прогуливались по рыночной площади. — Аллах скрыл от людей истинную суть вещей, дабы не смущать слабых духом. Но тому, кто алчет Истины и ежеминутно бдит чистоту своей души, Всевышний дарует подлинное видение и являет мир таким, какой он есть.

Несмотря на разноголосый гомон и царящую вокруг толчею, каждое слово шейха слышалось четко и внятно, словно входило прямо в мое сердце, минуя уши. Вокруг нас двоих образовалось совершенно особое пространство, в которое не проникала суматоха и шум базара.

— Мухйиддин-хаджи, не мог бы ты явить пример такого видения? — попросил я шейха, заинтригованный его словами.

Ибн Араби загадочно улыбнулся и осмотрелся.

В это время мимо нас проходил дородный мужчина с безупречно прямой осанкой. Добротная одежда говорила о его значимом статусе, а высокий обмотанный куском ткани тадж[4] выдавал причастность к суфийскому сообществу. За ним по пятам шествовал юноша лет пятнадцати — также пристойно одетый, с одухотворенным и любознательным выражением лица.

— Взгляни, — кивнул в их сторону Ибн Араби, — вот океан, следующий за озером.

Я уже было открыл рот, чтобы попросить у шейха разъяснений, когда мир вдруг подернулся дымкой, из которой выплыла голова Аль-Кубры и уставилась на меня немигающим взглядом. Я в страхе попытался отшатнуться, но не смог сделать и шагу. А голова все прожигала меня взором, словно укоряя в чем-то... словно я забыл что-то важное, что поручил мне покойный наставник...

«Океан... озеро...»

«Видение!» — на меня вдруг снизошло просветление. Как я мог забыть?! В том странном сне на руинах Гурганджа отрубленная голова муршида велела мне идти в Дамаск — искать океан, что следует за озером. И хоть я воспринял то видение как горячечный бред, все равно направился в Дамаск — а какой у меня был выбор?

И теперь, глядя на полупрозрачную голову Аль-Кубры, которая начинала постепенно таять, я поклонился наваждению, а затем сорвался с места и ринулся догонять удаляющихся путников. Двигался я медленно, с трудом преодолевая тягучий и густой воздух. Так часто бывает во сне: убегаешь от преследователей и не можешь набрать скорость, будто сам мир встал против тебя. Сейчас, наоборот, я был в роли догоняющего, но пространство вело себя в точности как во сне, не давая мне приблизиться к цели. Следом за мной бежал и Садик, решивший не отставать ни на шаг.