Тайка
Шрифт:
С тех пор Тайка перешла на формулу: «Хочу, как Наташа…» Школьный уголок, как у Наташи. Фартук, как у Наташи. Новый год тоже — «чтобы парнишек в гости позвали».
Между прочим, к нынешнему Новому году готовились в каждой семье как-то особенно. Дед Прогноз вещал:
— По всем приметам богатое лето ожидается. Отблагодарить бы зимушку надо..
Уж не поэтому ли хозяйки, казалось, последнее из сусеков и кладовок повытряхнули. Опротивело им, что ли, экономить, мудрить, выгадывать. Дым коромыслом стоял в доме Туголуковых. Пекли и жарили, стряпали хворост и сочни, морозили сырчики [7] ,
7
Сырчики — замороженные творожные шарики. Хозяйки добавляли в них немножко сметанки, кто желток яичный, кто сушеных ягод, кто моченого вишенья или костяники, у кого было — вареньица.
— Вот вам, ребяты, бумага, иголки, нитки… Сшивайте игрушки. Крахмал на клейстер я переводить для вас не собираюсь — лучше по стакану киселя вам же сварю, — говорила Тайкина мать, и можно было угадать в ее голосе нотки Евгении Ивановны.
Мальчишки с удовольствием сшивали цветные цепочки, фонарики, корзиночки, гармошки, выстругивали разные фигурки из дерева, из бумаги делали лодки, чертей и самолетики, из пустых яиц — головки клоунов, из сосновых шишек — ежиков… Елка выходила что надо! Тайка пыжилась от гордости. Петька Сорокин не вытерпел:
— Ты так важничаешь, будто все это одна сделала! Скучно! Бросить все охота, на тебя глядючи!
Тайка покраснела, осерчала, хотела разогнать компанию, но только разинула рот пошире, чтоб рявкнуть на своих приятелей хорошенько, увидела в руках Сорочонка игрушечного деда-мороза — давнишний-давнишний, еще военных лет подарок Евгении Ивановны (Тайка корью тогда болела, и учительница ей — развеселить чтобы — этого Морозку и принесла), и так, не выругавшись, закрыла рот, словно рядом увидела Евгению Ивановну.
— Чего я одна! Ничего я не одна! — угрюмо возразила Тайка. Не очень-то это приятно, когда тебя твои приятели воображулей считают. — Все вместе делаем.
И Петька с некоторой гордостью посмотрел на ребят.
Шел второй день Нового года. Возвращаясь с горки домой, Тайка решила: если и сегодня отец не привезет Наташу, надо будет разграбить эту елку.
На темном крашеном крыльце Тайка увидела клетчатые отпечатки двух пар детских галош. Сердчишко у девчонки екнуло в праздничном ожидании, но, боясь ошибиться, она усмирила себя и принялась обстоятельно обметать пимы, а сама все поглядывала с волнением на эти маленькие резные следы, даже погладила их ладонью. Играть в спокойствие дальше было свыше Тайкиных сил. Вихрем она ворвалась в избу.
— Приехали!
А никого не было. Как есть никого. Тайка с тоской огляделась и увидела у порога те самые галошки с яркой малиновой подкладкой, которые натопали на крыльце. Резко отдернула занавеску и с восторженным воплем: «Ага, вот где они!» — кинулась на печку. Там, тесно прижавшись к сияющей обновками бабушке, сидела Наташа и рыжий взъерошенный карапуз. Они хитренько улыбались. Отбиваясь от Тайкиного тисканья, рыжик пыхтел:
— Мы тебя из окошка увидели и спрятались. А как ты догадалась?
Тайка со смехом ткнула ему пальцем в живот.
— Ты чей такой груздь?
— Я не груздь! Я твой сродный брат, Митя! — обиделся мальчишка.
— А я, стало быть, твоя сродная сестра, Тайка. Ну-ко
айдате на пол, хоть разглядеть вас ладом!— Пусть отогреются, — вступилась бабушка. — Едва в дом-то вошли. Эстолько верст на лошадях отмахали!..
— Слазьте, слазьте, тараканы запечные! — не отставала Тайка.
Сошла с печи и бабушка.
— Тогда давайте есть, робяты.
— А где мамка с отцом? — равнодушно полюбопытствовала Тайка, подталкивая Наташу и Митю к столу.
— А вот отец робяток завез да на правленье пошел. А мать-то нарядили на зерносушилку, дак ушла во вторую смену.
— И как это вас отпустили? — в какой уж раз изумлялась Тайка.
— Это я выревел, даже на полу кататься пришлось, — победно огляделся Митя.
— За это срезай с елки любую игрушку, — хохотала Тайка.
— Вон того медведя с гармоньей! — кивнул Митя на самую макушку. — Я его сразу приметил.
— У тебя не дура губка, самую хорошую игрушку выбрал. Это Сорочонок вырезал. Бери уж.
— Сорочонок — птичка, и на тебе — вырезал! — вскричал пораженный Митя.
— Да нет, не птичка это, а парнишко, — объяснила Тайка, — со мной в одном классе учится.
Между тем бабушка поставила на стол горшок тушеной с зайчатиной картошки, кринку топленого молока и блюдо картофельных кренделей. Ее королевское величество — картошка процветала и представала у бабушки Пантелеевны во всевозможных видах.
— Ну садитеся поскорее, накладывать вам буду! — торопила бабушка. — А то остынет.
Митяйка зашипел, сглатывая слюнки.
— У-уюй, как вкусно нюхает! А какая она румянистенькая, картошечка! Мне отдельно! И вилку!
Бабушка в замешательстве остановилась.
— Дак у нас все из одной миски едят, мил человек. А вилку сейчас поищу, имелася где-то одна у нас.
Тайка сердито взглянула на бабушку. Та не обратила на ее пыхтение никакого внимания.
— Я тебе скажу вот что, голубок: в чужой-то монастырь со своим уставом не ходят. Положу я тебе, конечно, в отдельную чашку, только ведь из обчей-то оно вкуснее. Даже дух другой у еды-то!
И правда, увидев, как девчонки дружно уплетают из одной чашки, мальчишка сник и, подвинув к ним свою, жалобно попросил:
— Можно, и я с вами? И не надо мне вилку, заберите ее!
Девчонки милостиво согласились, быстренько переложили все в одну миску, и ложки замелькали.
Молоко Мите тоже понравилось. Особенно же палевая толстая пенка и хрустящие с пузырьками крахмальные сочни. Вообще-то приготовлены были они на лапшу, но Митя так выразительно на них облизывался, что бабушка смилостивилась, выделила на всех пару сочешков. А сырчики, студеные сладкие сырчики с клубникой, совсем покорили Митино сердце.
— Слушай, Наташа, я здесь останусь, — заявил он, катая во рту кусочек воздушного застывшего творога.
Этой фразой Митя заканчивал каждый проведенный в гостях день.
В первое же утро случилось чудо. Сквозь сон Митя слышал ночью, как чиркали спички, часто хлопали двери, кто-то искал фонарь. Потом все стихло. Горел неяркий огонек в зеленой лампаде на пустой божнице, и шуршали по избе сонные тени. Мальчик снова было уснул, как послышались голоса, тяжелый быстрый топот. Мите не хотелось открывать глаза, но уж очень было интересно, что там такое тоненько и несмело застучало по полу, потом, кажется, поскользнулось, упало и закричало жалобно «ме-эк». Он свесил голову с полатей.