Тайные тропы

Моллер извлек из кармана грязный носовой платок и как-то грустно сморкнулся.

— Вы этого не сделаете, — пробормотал он.

— Почему вы так уверены?

— Я вас считаю нашим человеком...

— Это не значит, что вы можете гадить мне и ставить меня под удар.

— Нет. Будь он проклят, этот Абих! Стоит он у меня поперек горла. Вожусь я с ним сколько лет... Но если дело принимает такой оборот, я готов последовать вашему совету. Но учтите, это хитрая бестия...

— Тем более, — заметил Ожогин. — И если вы нарушите свое обещание и начнете вновь совать сюда свой нос, то пеняйте на себя.

Моллер медленно поднялся со стула и прошелся по комнате.

— Хорошо... хорошо... Я сделаю так, как вы говорите, но меня обижает ваш тон. Зачем так грубо, резко? Разве это вызывается необходимостью? Ведь мы же культурные люди.

— Коль скоро мы договорились и нашли общий язык, я могу принести вам свои извинения.

— Ради бога, что вы... Это я между прочим... Мне очень неприятно было все это слышать. Останемся друзьями. Вашу руку... Вот и отлично.

Пожав руку Ожогина, Моллер окончательно успокоился и пришел в себя. Он подошел к двери, ведущей на лестницу, и, приложив к ней ухо, прислушался. Ожогин молча наблюдал за ним.

— Я вот что хочу сказать, — заговорил Моллер вновь, — эту листовку дал мне майор и попросил понюхать... Понимаете, понюхать...

— Кстати, вы оставьте ее мне, я тоже попытаюсь понюхать.

— Пожалуйста, — изъявил готовность Моллер и, вынув листовку, передал Никите Родионовичу.

— А я хочу сказать вам вот что, — пряча в карман листовку, произнес Ожогин. — Когда нужна будет ваша помощь в деле Абиха, я обращусь к вам... Возможно, вам легче будет завершить всю эту длинную историю. Не возражаете?

— Нисколько. Всегда готов...

— Вот и договорились...

Полчаса спустя после ухода управляющего гостиницей все собрались в мезонине. Никита Родионович передал происшедший разговор с Моллером.

— Скажу откровенно... — заговорил Вагнер. — За всю свою жизнь я не лишил жизни ни одного человека, о чем я, конечно, не сожалею. Но его, поверьте мне, я готов в любую минуту вздернуть на виселице... Это чудовище в облике человека. Сколько он загубил жизней, сколько вреда нанес он невинным людям...

— Это можно доказать? — спросил Никита Родионович.

— Для чего? — поинтересовался Вагнер.

— Для того, чтобы быть окончательно убежденным при решении его судьбы...

— Вы имеете в виду документальное подтверждение?

— Совсем нет. Я неправильно выразился, — поправился Никита Родионович. — Мне интересно было бы просто знать перечень его преступлений, и только.

— Это мы сделаем. — сказал Альфред Августович и посмотрел на Абиха. — Как, Гуго, сделаем?

— Постараемся, а если постараемся, то можно считать, что сделаем...

— Прошу, очень прошу, — сказал Никита Родионович и вынул листовку. — Теперь давайте разберемся с нею... В нашу бытность здесь она не могла выйти по той простой причине, что Марквардт преспокойно здравствовал и находился в почете. Значит, она вышла без нас.

Старик Вагнер, прочитав вслух листовку, удивленно вскинул плечи и застыл на мгновение в такой позе. Постом он еще раз внимательно прочитал ее, посмотрел на свет и твердо сказал:

— Наша организация такой листовки не выпускала...

— А кто же?

Вагнер опять поднял плечи и развел руками.

— Даже сказать ничего не могу...

Гуго, к которому листовка перешла из рук Альфреда Августовича, также заверил, что их люди ничего о Марквардте не знали, а потому и не в состоянии были выпустить посвященную ему листовку.

— Вот задача, — потирая лоб, сказал Ризаматов.

— А что, если параллельно с вашей организацией существует другая? — высказал предположение Андрей.

— Я тоже об этом подумал, — поддержал Ожогин.

— Другого не придумаешь. Разве только сами гестаповцы решили помогать нам, — пошутил Гуго.

Все улыбнулись.

— Какую же они преследовали цель? — спросил Ожогин.

— Это глупость, конечно, он шутит, — сказал Вагнер.

— Безусловно, шучу, — согласился Гуго.

Друзья еще долго высказывали догадки и предположения, но ни к чему определенному не пришли. Большинство склонилось к тому, что в городе есть еще организованно работающие антифашисты, как и они, располагающие типографией.

Тайна появления листовки так и осталась тайной.

19

К концу января советские войска овладели Тильзитом, Танненбергом, Алегендорфом, ворвались в Силезию, Померанию, Пруссию, Бранденбургскую провинцию, вышли к Данцигской бухте и отрезали восточную группировку немецкой армии.

На улицах Варшавы, Кракова Лодзи, Кутно развевались победные знамена...

В городе творилось что-то невообразимое, как сказал Абих, — «Содом и Гоморра». Смятение царило среди торгашей, спекулянтов, завсегдатаев «черной биржи». Крупные дельцы, собственники, видные гитлеровские чиновники вывозили все, что только могли. Центр города почти опустел. Богатые кварталы казались вымершими, дома стояли с забитыми окнами и дверями. Хозяева исчезли. Остались кое-где дворники, прислуга, доверенные. Притихли и окраины города. Рабочий люд, беднота держались молчаливо, ожидая приближающейся развязки.

Эсэсовцы неистовствовали. В середине января на базарной площади впервые появилась виселица. На ней целую неделю висели окостеневшие трупы. В надписи, прибитой к столбу, сообщалось, что повешенные — предатели интересов германского народа. Но кто они были в самом деле и за что их казнили — оставалось тайной. Фамилий повешенных гитлеровские палачи не назвали, не узнал их и народ.

В городе хозяйничали солдаты отдыхающих частей, полицейские и аферисты всех мастей и оттенков. Появляться на улицах с наступлением темноты даже при наличии специальных пропусков было рискованно. Как-то ночью обитатели дома Вагнера услышали треск автоматной очереди. Выйдя чуть свет на улицу, они обнаружили в замерзшей луже крови труп мужчины. Труп пролежал двое суток. Его убрали сами горожане. Перепуганные смелыми воздушными десантами Советской Армии, немецкие патрули в каждом встречном готовы были видеть парашютиста и зачастую стреляли в прохожих без предупреждения.

Как-то ночью Ожогин и Грязнов шли по вызову к Юргенсу. Едва они достигли его особняка, как сзади раздались выкрики: «Стой! Руки вверх!». И сразу последовали выстрелы. Друзья решили, что стреляют по ним, и укрылись за углом. Но с противоположного конца квартала также блеснули огни. Рассыпалась автоматная очередь. Лишь позднее выяснилось, что десятиминутная перестрелка произошла между двумя патрулями: военного коменданта и полиции.

Резиденция Юргенса охранялась автоматчиками: один располагался в передней комнате, у самых дверей, второй — у входа в дом со двора.