Тайные тропы

— А-а... старый приятель, — фамильярно обратился майор к вошедшему Ожогину. — Вы не можете пролить свет на эту темную историю?

— Я только что узнал об этом из газеты, — ответил Никита Родионович.

— Поздновато... поздновато... Но лучше поздно, чем никогда.

Ожогин осмотрелся.

— Где же это произошло? — обратился он к майору. — Если, конечно, не секрет.

— А вы знакомы с расположением комнат? — спросил тот.

Никита Родионович пояснил, что бывал у Юргенса не раз и хорошо знает его дом.

— Пройдите в спальню, — сказал майор, — я вижу, вас больше всего интересует, где именно это произошло, — и он почему-то рассмеялся.

Второй гестаповец удивленно посмотрел на майора.

— Меня интересует и многое другое, — счел нужным заметить Ожогин.

— В этом ваше любопытство на данном отрезке времени, пожалуй, никто не удовлетворит. Все покрыто мраком неизвестности, — сказал майор, не отрываясь от бумаг.

В спальне Ожогин застал жену Юргенса и сына его оберлейтенанта, сидящего на диване с книгой в руках.

— Кто бы мог ожидать... — произнесла госпожа Юргенс и закрыла лицо носовым платком. — Кто бы мог подумать... Нет, я не переживу Карла. У меня не хватит сил...

Никита Родионович усадил хозяйку в глубокое кресло, сел напротив и посмотрел в сторону сына Юргенса. Того смерть отца, видимо, не трогала и не вывела из обычной колеи. Он преспокойно читал и позевывал в кулак.

«Странная семейка», — подумал Ожогин.

Жена Юргенса, облокотившись на спинку кресла, издавала нечто вроде тихих стонов. Но тотчас же она пришла в свое обычное состояние, к ней вернулась ее разговорчивость Без расспросов со стороны гостя, она рассказала, как все произошло.

— Мы спали... это было в три ночи. И вдруг слышу выстрел. Я сплю очень чутко, просыпаюсь от малейшего шороха. Я вскочила и увидела, что Карла около меня нет. А он... а он уже лежал около стола. Я подбежала... Господи, какой ужас... — Она заломила руки и вновь закрыла лицо платком. — Он стрелял в рот из большого пистолета... У него выскочили глаза, отлетел череп. Нет, нет, я не могу вспомнить об этом...

Но она все же вспоминала и несколько раз сряду воспроизвела во всех деталях картину самоубийства мужа.

— Где же тело покойного? — спросил Никита Родионович.

— Там... там... — она неопределенно махнула рукой куда-то в сторону.

— Он что-нибудь оставил?

— Да... — Госпожа Юргенс поднялась, подошла к туалетному столику и, взяв небольшой лист бумаги, подала его Ожогину.

Никита Родионович увидел знакомый почерк Юргенса. Он писал:

«Дорогие мои Луиза и Петер! Я не могу пережить смерти Германии и должен умереть ранее ее. Пройдет время, и вы оправдаете мой эгоистический поступок. Никого не виню в своей смерти, кроме истории, которую Геббельс заслуженно назвал «продажной девкой». Она и только она всему виной. Простите. Ваш Карл».

Прочтя письмо, Ожогин продолжал машинально смотреть на кусок бумаги, думая о том, что если бы Юргенс сам не решил вопрос о себе сейчас, то его бы решили другие в самое ближайшее время. В этом никаких сомнений у Никиты Родионовича не было.

На похороны Юргенса собралось много людей. Тут были неизвестные Ожогину и Грязнову штатские, военные, гестаповцы, эсэсовцы, взвод автоматчиков, духовой оркестр.

Юргенс лежал в открытом гробу. Лицо его вплоть до подбородка было закрыто кисейной тканью. За штабной машиной, на которой везли гроб, шла жена покойного. С одной стороны ее поддерживал сын, оберлейтенант, с другой — высокий, худой старик.

На другой день после похорон в особняке Юргенса разместился штаб какой-то воинской части. Жена, сын и верный служитель покойного уехали из города.

23

Самоубийство Юргенса привело друзей в замешательство. В критический момент, когда было уже очевидно, что в город должны прийти американцы, Ожогин, Грязнов и Ризаматов оказались одни, без какого бы то ни было плана действий, потерявшие связь с родиной. Все планы, намечавшиеся немецкой разведкой, потерпели крах.

— Неостроумно получилось у наших хозяев, — сказал Андрей, когда они вернулись домой с похорон. — Да и мы тоже хороши, сидели у моря и ждали погоды.

— А что же надо было делать? — спросил хмуро Никита Родионович.

— Действовать. Быть готовыми к такому концу...

— Общие фразы, — раздраженно оборвал Ожогин, — а что конкретно?

Андрей запнулся. Он и сам, собственно, не знал, что надо было делать.

— Кое-что следовало ожидать, — сказал он. — События разворачивались на наших глазах, обстановка уже месяц назад стала ясной...

— Ну и что же? — спросил все так же зло Никита Родионович. — Инициатива исходила не от нас, ее навязывали нам Юргенс и прочие. И в каждом их поступке была какая-то мысль. Я не думаю, что они полагались только на интуицию. Пятимесячный запас продуктов, полученный нами, — красноречивое свидетельство этому.

Андрей молчал. Ему нечего было возразить.

— Предположим, что мы угадали бы подобный исход, — продолжал Ожогин, — что могли бы мы сделать?

— Подготовить уход из города, туда, на восток, навстречу нашим, — с жаром ответил Грязнов.

— Каким образом?

Вопрос был конкретный, и сразу ответить на него Андрей не мог.

Наивность Грязнова раздражала Ожогина, он готов был нагрубить юному другу, но в душе Никита Родионович сознавал, что доля логики в высказываниях Андрея есть. В сущности, они вели себя слишком беспечно, полагаясь целиком на естественный ход событий. И это сознание собственной вины еще более злило Ожогина.

Никиту Родионовича серьезно беспокоило приближение американских войск. Правда, раньше как через три-четыре дня они не появятся здесь, но бесспорно город будет оккупирован американцами. Конечно, они союзники, они должны помочь находящимся здесь русским вернуться на родину. Но как предстанут перед ними Ожогин и Грязнов? Они не числится военнопленными, не находятся в лагерях, не имеют никаких документов, свидетельствующих о их принадлежности к Советской Армии. Если раскрыться перед американцами, выложить все начистоту, возникнет серьезная опасность вызвать подозрение. Притом в городе находятся работники гестапо, которые из мести или просто объективно дадут противоположные показания, и версия Ожогина и Грязнова покажется лишь уловкой, попыткой обелить себя. И тогда, а это наиболее вероятно, американские власти предадут их обоих, да заодно и Алима, военно-полевому суду и, чего доброго, расстреляют. Если же настаивать на запросе советского командования, американцы могут согласиться на это, но могут и отказать.

Размышления Ожогина прервал старик Вагнер.

— Не все потеряно, — уронил он.

Ожогин посмотрел вопрошающе на Вагнера.

— Есть возможность уйти из города, на восток, — сказал старик. — Кругом паника, и вы без труда доберетесь до своих.

— Альфред прав, — поддержал архитектора Абих, — засветло дойдете до леса.

Никита Родионович повернулся в сторону Андрея, ожидая его мнения. Грязнов быстро согласился с предложением Вагнера.

— Итти... сегодня же.

Ожогин подошел к столу и опустился в плетеное кресло, внесенное осенью из сада. В этом кресле любил отдыхать по вечерам старый Вагнер.