Те триста рассветов...
Шрифт:
– Давай, майор, твои ящики, - перебил его Мамута, - и покажи, где садиться.
На моей карте-пятисотметровке майор ткнул пальцем в район восточнее Лютежа:
– Вот здесь. Десантники дадут белую и красную ракеты. Больше ничего сказать не могу, там не бывал.
Слова майора ничего не прояснили. Размеры посадочной площадки, подходы, грунт - все это, как говорят, оставалось за кадром. В штабе стрелковой дивизии на мою карту нанесли примерные границы обороны десанта. Это было все, чем могли нам помочь штабисты.
Выход оставался один: слетать и посмотреть что к чему, прежде чем выпускать в полет груженые машины.
Летчики встретили мое решение с недоумением: зачем тратить дорогое время, подвергать
Через несколько минут мы с Олегом Петровым были уже в воздухе. Он разогнал машину над самой водой и выскочил на северный фас плацдарма. Бреющим полетом среди артиллерийских разрывов мы прошли вдоль берега, и я убедился, что самолетам можно садиться лишь в одном месте. Непригодным оказалось как раз то место, на которое все мы поначалу нацелились - здесь был довольно глубокий овраг, петлей уходивший на север. После посадки по свежим впечатлениям я набросал схему прибрежной полосы, сделал необходимые расчеты и познакомил с ними ребят.
Тем временем солдаты уже заканчивали привязывать ящики с боеприпасами к самолетам. Работа шла быстро и споро. Пехотный майор смотрел на нас как на богов, покрикивал на солдат, проверял надежность крепления грузов.
– Вы уж постарайтесь, товарищи летчики… [86]
Самолеты загрузили, казалось, сверх всякой меры. Ящики, железные банки с патронами, здоровенные связки гранат, автоматы торчали в задней кабине, лежали на крыльях, накрепко перетянутые веревками.
Когда закончили погрузку, мы отошли в сторону и закурили.
– Чую, братцы, дело пахнет керосином, огонек-то на плацдарме усиливается. Как бы не опоздать да на фрицев не напороться.
– Магнитный курс запомнили?
– спросил я.
– За курс твой спасибо, - добавил Трофимов.
– Плохо, высоту набирать нельзя - наверняка собьют. А без высоты берег виден плохо.
– Самое паршивое дело - днем лететь, при ясном солнышке. Собьют - не сядешь, кругом вода, песок да лес.
– Однако поговорили, пора и за дело браться, - нетерпеливо бросил Плеханов.
– По коням, ребята!
– Он резко повернулся и, прихрамывая, пошел к своему самолету, представлявшему собой странное желто-зеленое сооружение из ящиков, канатов и расчалок.
Через несколько минут я видел, как его машина с трудом отделилась от земли и, покачиваясь, угрожая свалиться на крыло, пошла на малой высоте, над самыми верхушками деревьев, пока не скрылась за лесом. «Аэроклубовские полеты…» - вспомнил я слова Золойко.
Вернулся Плеханов минут через двадцать. Он тяжело вылез из кабины и стащил с головы мокрый от пота шлем.
– Комбат просил противотанковые ружья, - бросил он пехотному майору, - да побыстрее, товарищ начальник!
– Они длинные, в кабину не поместятся.
– К бортам пусть вяжут. Давай ПТР, говорю!
– Ну как там?
– спросил я Николая.
– Держатся солдатики. На чертей похожи от копоти. Там все горит. Даже песок. Не пойму, как фрицы их до сих пор в воду не скинули. Зажаты со всех сторон. Лейтенант за комбата, почти все офицеры убиты. Только твердят: давай ПТР, давай боеприпасы, товарищ летчик.
– Сел нормально?
– Курс ты дал правильный. Там чуть правее полянка небольшая у сосновой посадки, лучше всего на нее садиться, немцы не увидят. После взлета разгончик требуется побольше, иначе в берег можно ткнуться. А обратно как с горки, одно удовольствие. Пойду ребятам расскажу. Только бы «мессеры» наш маршрут не раскусили.
В это время с запада показался плотный строй немецких [87] бомбардировщиков «Ю-88». Над ними вились истребители прикрытия.
– Легки на помине!
– крикнул Плеханов.
– На переправу заходят, - сказал кто-то и вдруг
закричал: - Воздух! Воздух! Всем в укрытие!– Какой там «воздух»? До переправы семь километров… - усомнился Золойко, но тут же мы все почувствовали, как вздрогнула земля, рядом взметнулись столбы взрывов. На боевые машины обрушились комья земли, песок, ветки деревьев. Над нашими головами с ревом пронеслись «мессершмитты».
– С тыла зашли, собаки… - выругался пехотный майор, отряхивая шинель.
– Самолеты-то целы?
– Неужели успели нас засечь?
– а что ты думаешь? Пока эту заразу не собьют, покоя нам не будет, - пришел к выводу Чернецкий, кивая на небо, где продолжала вычерчивать круги немецкая «рама».
К счастью, все наши самолеты оказались целы. Лишь у одного сорвало снарядные ящики и осколком содрало кусок перкали.
Перед очередным взлетом самолеты Плеханова и Мамуты приняли еще более странный вид. Из них во все стороны, словно пики, торчали стволы противотанковых ружей.
– На ежа стали похожи, - улыбались летчики.
– И чего только не возит наш распрекрасный «кукурузничек»!
…Так под бомбами и обстрелом с земли и воздуха, без сносной еды и перерывов, увязая в песке и едва перетягивая отяжелевшие машины через реку, наши летчики сделали в тот день по двадцать два вылета, предприняв все возможное, чтобы помочь сражающимся плацдармам.
– Крепко помогли десанту!
– от души радовался пехотный майор.
– Если бы не вы…
Вспоминая этот необычный день с его тяжелым трудом, риском и несомненной удачей, не могу уйти от печальной картины, поразившей нас в одном из вылетов. На самолет, изо всех сил тащивший груз на тот берег, обрушился невесть откуда выскочивший «мессершмитт». В бинокль я видел, как пушечная очередь в одно мгновение прошила У-2. Он даже не качнулся, чиркнул по воде колесами и исчез в волнах. Лишь темное масляное пятно, пузырясь и расширяясь, поплыло по течению да кругами пошли к обоим берегам волны.
А битва за Днепр продолжалась… [88]
«Святой» Мамута и шестерка с «Бостона»
На фронте праздники отмечались скупо. Оно и понятно: о каком веселье может идти речь, когда рядом враг. Однако отмечали. В годовщину революции мы с надеждой вслушивались в слова Москвы, которые никогда не были простой данью памяти. Напротив, они всегда вселяли и надежду, и уверенность. 6 ноября 1942 года Сталин, например, сказал: «Скоро и на нашей улице будет праздник». Вроде бы ничего не значащие слова, поговорка. А обернулись эти слова крупнейшим за всю историю войн разгромом немецких войск под Сталинградом. Запомнился так же один Новый год.
31 декабря сорок третьего. Этот день застал нас на полевом аэродроме Шитня в Белоруссии. Прямо скажем, не часто прогнозы полковых метеорологов совпадали с реальностью. Тогда совпали. Небо и земля словно сомкнулись в снежной круговерти. По всему было видно - нелетная погода дарила нам новогоднюю ночь!…
А накануне полку досталась чрезвычайно тяжелая работа. Мы бомбили железнодорожный мост у Жлобина. Небольшой белорусский городок на западном берегу Днепра, окруженный лесами, присыпанный снегом, как магнит притягивал к себе внимание генерала Рокоссовского. Дело в том, что именно здесь, у Жлобина, острие наступающего фронта уперлось в мощную немецкую оборону. По Жлобинскому мосту, особенно ночью и в непогоду, катил на левобережье поток немецких резервов. Попытки партизан и подпольщиков взорвать мост кончались трагически, безуспешно. Тогда-то у командующего фронтом и состоялся разговор с генералом Вершининым. «У вас, Константин Андреевич, сегодня нет более важной задачи, чем мост у Жлобина».
– «Погода плохая, товарищ генерал армии».
– «Пошлите ваших «ночников». Я очень уважаю этих мужественных ребят. Уверен, они справятся с задачей».