Те триста рассветов...
Шрифт:
На следующую ночь Пушкарев, сам не летая, сел в заднюю кабину и направился на станцию Глазуновка в качестве не то ревизора, не то следователя. Едва унес оттуда ноги наш отец-командир! Если бы не мастерство летчика, быть бы нам без Пушкарева… С той памятной ночи разговор о малых потерях он, слава богу, больше не вел.
– …Ставлю боевую задачу, - продолжал командир полка.
– Южнее Жлобина немцы навели переправу. Приказано уничтожить. Погода, как видите, плохая, поэтому пойдут лучшие экипажи. Шестаков, прочти…
Услышав свою фамилию, Мамута не удивился. Новичков в такую погоду не пошлют. Однако неприятный холодок все же прошел по спине, чаще забилось сердце. Мамута
– Что скажешь, штурман?
– А что говорить? Лететь можно.
– Каратаев говорил тихо, осторожно подбирая слова, боясь показаться бесшабашным.
– Вдоль Днепра не заблудимся. Бомбы с крючками брать не будем. Приводной прожектор работает…
«Штурман есть штурман, - с горечью подумал Мамута, - ему лишь бы надежные ориентиры, а остальное приложится».
Но Мамута ошибался. Каратаев меньше всего думал сейчас о своем штурманском деле. Он хорошо понимал, какое испытание надвигается на экипаж, что это испытание может стоить им жизни, если летчик не справится с погодой. Но он знал и другое - мастерство и удачливость Мамуты, и ему хотелось подбодрить летчика, хотя сам еще не в полной мере осознал всю опасность хождения по краю пропасти. Нет, Каратаев не чувствовал себя богом: он боялся этой мрачной завесы снега, малой высоты над столь опасной целью, боялся быть сбитым и попасть в плен. Эта боязнь изматывала силы. Но все же в борьбе с собой, с мрачными чувствами, которые охватывали его всякий раз, когда предстояло лететь на опасную цель, долг брал верх над страхом. Ему удавалось перебороть себя и казаться спокойным, рассудительным, хотя борьба с самим собой порой изводила его. [93]
…Ночью в плохую погоду хорошо виден диск вращающегося винта. На его фоне мерно бьются коромысла клапанов, струится малиновый тугой свет выхлопного пламени, а за диском - чернота ночи. Под самолетом пятна земли, присыпанной снегом, и ни одного огонька вдали - все поглотила непроницаемая снежная завеса. Иногда в прорехах этой завесы виден Днепр, прихваченный у берегов неокрепшим льдом. Днепр - спаситель для экипажей, потерявших во тьме ориентировку, он - река надежды, судьбы, ведь впереди понтонная переправа…
Мамута наскреб чуть больше пятисот метров высоты. Дальше лезть было некуда: космами свисающие облака - это потолок. Высота, конечно, бедная, а порывы ветра бросают самолет с крыла на крыло. Мамута беспрестанно парирует его мощные толчки.
Каратаев отбросил в сторону кассету с полетной картой - не потеряешься, если рядом Днепр, - и все чаще стал привставать с сиденья, с беспокойством всматриваясь через неподвижную голову Мамуты в темную, охватившую весь горизонт муть. Он знал, что впереди шли два экипажа, значит, и третий немцы будут ждать с одной и той же проторенной дорожки - с юга. «К черту! Так лететь нельзя…» - решил он. До цели оставалось пятнадцать минут…
Но тут вдруг впереди слева засверкали мутные зарницы, словно за серым пологом чиркали гигантскими спичками. Голова Мамуты качнулась в сторону:
– Штурман, видишь? Стреляют…
– Миша, - быстро заговорил Каратаев, - дальше лететь нельзя! Собьют.
– Ты что, охренел?
– голова Мамуты замоталась как немой укор. Его голос загремел в переговорном устройстве обидными словами, полными гнева и негодования.
– Кончай материться!
– заорал Каратаев.
– Ты ничего не понял. Слушай лучше: перетянем Днепр, обойдем переправу слева и ударим
Голова Мамуты перестала мотаться. Он думал.
– Что, навстречу другим экипажам?
– Ничего, Миша.
– Каратаев все больше убеждался в правоте своего замысла, отчего голос его звучал все тверже и убедительней.
– Потеряем над целью метров пятьдесят, бог даст, не столкнемся. Зато внезапность - немцев обманем и цель накроем. Бери курс триста двадцать…
Мамута вновь задумался: в предложении штурмана был смысл, но что-то держало летчика, не давая решиться на [94] рискованный шаг. Тем временем всполохи артиллерийской зарницы по курсу слились в сплошной пульсирующий свет.
– Видишь, что делается!
– торопил штурман.
– Ведь собьют, как пить дать!…
– А-а-а, была не была!
– крикнул Мамута.
Самолет, зарываясь носом, вздрагивая от ударов ветра, рванулся к темному днепровскому руслу. Вся его фанерно-перкалевая коробка задрожала и, как показалось Каратаеву, заскрипела под напором ветра и перегрузок.
– Пошли-поехали!… - продолжал шуметь Мамута, как он всегда это делал, когда принимал трудное решение.
Переправу словно огородили невидимой стеной от непогоды. Тучи поднялись, горизонт отодвинулся за темную лесистую даль. Вокруг посветлело - и вся картина боя по берегам Днепра открылась перед летчиками как арена гигантского цирка.
Вот она, тонкая полоска искусственной дороги, брошенная поперек реки! Слева, в Жлобине, тлел пожар, то вспыхивая, то замирая малиновыми углями. Справа, сразу из трех мест, били по невидимым самолетам зенитные пушки. Оранжевые языки орудийных выстрелов причудливыми конусами отражались в днепровской воде, и белые столбы прожекторов метались по кромке облаков, высвечивая их контуры. Сквозь них строчками уходили в облака трассы «эрликонов».
– Миша, держи по центру!
Мамута медленно убрал газ, слегка отдал ручку от себя и стал планировать на реку, выбрав, как на посадке, точку выравнивая - какое-то белое пятно на цепочке понтонов. «Здорово, - подумал он, - ни один тип даже из ружья не стрельнул по самолету. Молодец штурман!»
Каратаев закаменел, перегнувшись через борт и про себя отсчитывая секунды до сброса бомб. Ветер продолжал трепать машину, отчего понтонная нитка в глазах штурмана прыгала, скользила, то пропадая под носом самолета, то вновь возникая в сполохах артиллерийской стрельбы. От сомнений и страха, раздирающих грудь, не осталось и следа. Все без остатка поглотило бешеное желание во что бы то ни стало приблизиться к мигу удачи, чтобы никто не помешал схватить слезящимися глазами и свести в единую линию индексы прицела и белый понтон на переправе. Обеими руками штурман Каратаев судорожно сжимал шарики бомбосбрасывателей, продолжая отсчитывать деревянными губами последние секунды.
В этот момент по самолету ударила первая зенитка. Ее снаряд прошил воздух у носа машины и, сверкнув белыми, [95] как сварка, искрами, разорвался в облаках. Тут же, как по команде, на самолет набросилась вся охрана переправы. В лицо ударил ослепительный всепожирающий луч прожектора. Каратаев зажмурился, отшатнулся от борта и рванул изо всей силы тросы бомбосбрасывателей. Спрятав голову в темноту кабину, он еще несколько раз дернул за шарики, боясь зависания бомбы.
Мамута после сброса бомб двинул сектор газа вперед и некоторое время еще продолжал снижаться. Резкими отворотами он пытался выйти из прожекторного поля, но в какой-то миг краем глаза успел увидеть, как по белой дорожке прожектора разноцветным снопом, разрастаясь с каждым мгновением, прямо ему в лицо понеслись снаряды «эрликона»…