Текущие дела

— Формулировка не случайная! Подлепич обанкротился!

— Но если он действительно обанкротился, то как же можно скрыть это банкротство? Подчистить документы? Ты, стало быть, легализуешь подлог как средство восстановления истины?

— А, брось! — скривила она губы. — Громкими словами ты ничего не добьешься. Тут надо — тихо. — Лицо ее грубело и грубело, а руку положила ему на плечо: привычный знак особой дружественности. — Доверь-ка это мне.

Он резко дернулся плечом, сбросил ее руку.

— Нет, милая, тебе я не доверю. И не желаю — тихо! На то дан голос, чтобы говорить, а не шептаться. Я — в своем доме и не намерен ходить на цыпочках. Пойдем-ка, — взял он плащ со спинки стула. — Ты мне несимпатична стала, Светлана Табарчук. Пойдем, я добью тебя по дороге.

— Иди, — сказала она, и не видно было, чтобы оскорбилась. — Я в первую очередь все-таки организатор. У меня есть еще тут кое-какие оргмероприятия. Иди! — повелительно повторила она и с шутовской гримасой подала ему шляпу. — И не воображай, пожалуйста, будто я тебя боюсь.

36

В понедельник Чепель не вышел на работу, во вторник появился. Где бюллетень? Зубы болели, а по зубам бюллетеней не дают. Вот тебе, Юра, твои поблажечки! Но это еще не все. Был Чепель вял с утра, подавлен: прогул налицо, да вдобавок — после суда, после оказанного доверия; а в обеденный перерыв умудрился, видимо, разжиться спиртным и опять сцепился с Близнюковой, как в прошлый раз. В точности повторилось скандальное происшествие — как по нотам разыграли: Близнюкова, Чепель и Подлепич. Как будто в насмешку над святой простотой, — были же на суде и такие, которые аплодировали Подлепичу. Он, Должиков, после суда проявил выдержку: с Подлепичем о Чепеле — ни слова; что суд недосудил — досудит время. Вот и досудило. Он вышел тогда из конторки, наблюдал эту сцену издали. С насмешкой над святой простотой. Ему бы с болью наблюдать, а он — с насмешкой. Будто бы не начальник участка, которому и это зачтется, а посторонний зритель. Чепель разорался: «Ты, Николаич, обязан своих слесарей поддерживать, горой стоять, а ты горой стоишь за контролера! Знаем мы эту объективность! Видно, что крепко спелись контролер с мастером, только на свадьбу не зовут!» Тут Близнюкова и влепила ему пощечину. Он, Должиков, опять же ни слова по ходу событий не сказал, а лишь спросил потом у Подлепича: «Так что же Зинаида? Увольняется или не увольняется?» — «Не знаю», — ответил Подлепич. Намеки же Чепеля были пьяными намеками, грязными; сам в грязи по уши и других норовил замарать.

Эта чертовщина, однако, вскоре предстала в ином разрезе.

Утром, спускаясь по лестнице, отправляясь на завод, как всегда, с запасом времени — шести еще не было, он увидел внизу Подлепича, выходящего из квартиры Близнюковой, захлопывающего дверь. Подлепич был малость глуховат, а то бы непременно услыхал шаги на лестнице и еще кое-что: увидев его, Должиков присвистнул. В такой неловкости окликать было тем более неловко, и не окликнул, намеренно отстал от него, чтобы по пути на завод потерять из виду, и потерял-таки.

Ну, чертовщина!

Близнюкову он уважал, это всем было известно, но после такой чертовщины не то что уважать, а и думать о ней без отвращения не мог. Ему вообще распутство подобного рода было отвратительно, и он ее винил в распутстве, не Подлепича. Подлепич — мужик, да еще без жены фактически, а она, потаскуха, воспользовалась. Сиди уж, помалкивай, нет, волю рукам дает! Позор, как говорится, в общезаводском масштабе. Была, конечно, надежда, что не выйдет это за пределы участка, но — слабая надежда. Такого мужика — кристально чистого — и так подвести, в аморалку втравить! Это же вполне может на премии отразиться. Мало ему, мужику, неприятностей со слесарями? Ну, чертовщина!

Месяц был на исходе — подоспела отчетность. Над ней и корпел в конторке безвылазно и только к вечеру вышел размяться. Хороша разминочка: глянешь на бездействующий стенд — тошно! То ли в отгуле слесарь, то ли на больничном, то ли вовсе некого ставить. А чертовщину он постарался вымести из головы, да и смена работала другая, ни о чем таком, паскудном, не напоминающая. Как это можно при живой жене — уму непостижимо.

Он постоял в проходе, где впервые зимой повстречалась ему Ланочка. Тут бы доску повесить, мемориальную, а Подлепич предлагал складировать двигатели.

Эта третья смена, ночная, обременительная для привычных, отпугивающая новичков, была как заноза: инородное тело. А не выковыряешь. Зато в третью смену двигатели шли со сборки потоком: ночью не так браковали, контроль слабел, да и деталей, изготовленных за день механическими цехами, скапливалось вдосталь, а в первой смене, утренней, сборщики поначалу сидели на голодном пайке. Тут и пригодился бы слесарям КЭО ночной задел.

Тут бы дощечку повесить, табличку, и канатиками огородить, как в музее, а Подлепич предлагал — площадку для складирования.

Дельно, спору нет: в две смены можно все рабочие места задействовать. Кто бы возражал, кабы без ОКСа обойтись, не рушить стен, не выискивать ассигнований. Старшой бережлив, подешевле, скажет что-нибудь придумайте, попроще.

Просто это только для Подлепича: нарисовал, подрассчитал, — а смета? Вот сюда бы их складировать, да еще кабы ярусами, — выгода большущая. При живой жене, — уму непостижимо!

Являясь к Старшому, он тетрадку эту, оставленную Подлепичем, прихватывал с собой. Каждый раз, однако, что-нибудь мешало козырнуть этой тетрадкой. Каждый раз шла у Старшого бескозырная игра. То напирал Старшой на экономию средств, то песочил за прогульщиков, — чем козырять-то? Теперь тетрадка эта, предъявленная Старшому, навела бы на разговор о сегодняшнем скандальном происшествии. Ну, чертовщина.

За ужином он поплакался Ланочке на горькую долю.

— Как подвешенный: хожу и гадаю, из-за какого угла кирпичиной шарахнет. Отчитаться бы уж на партбюро… И чего Маслыгин тянет? Ждет, когда распогодится? Как-то наставлял меня, что вчерашним днем сегодняшний не подопрешь…

— Меньше прислушивайся к его наставлениям, — потянулась Ланочка за салфеткой, вытерла губы. — Виктор еще мальчик в этих вопросах. Погода у нас всегда такая. Переменная облачность.

— Да нет, нелетная погода… А я к тому, что, может, ждет-таки, когда с выдвижением прояснится. На госпремию. Обнародуется. Я бы тогда Подлепичем и козырнул.

— Ты этих консервов больше не бери, — щелкнула Ланочка пальцем по коробке. — Нерентабельно и малополезно. Я лучше приготовлю что-нибудь натуральное.

Да есть ли время готовить; будь он ревнивцем, заподозрил бы, что шляется где-то по вечерам, а она взвалила на себя еще и шефство — в микрорайоне. При живой жене — уму непостижимо! Помолчали.

Затем уж, отужинав, снимая футляр с пишущей машинки, она сказала:

— Между прочим, Люша, твой козырь бит. — Она сняла футляр, поставила на подоконник. — Я говорю тебе для сведения. Чтобы не очень увлекался. Да и козырь сомнительный.

Он понес посуду на кухню; сомнительный козырь? С этим он был не согласен. Но если козырь бит… А что это значит? Он по-прежнему старался не соваться, куда ему доступа не было. Он вообще никуда не совался и хотел бы, чтобы не совались к нему. Козырь бит?

— Ты меня извини… — заговорил он, возвратившись в комнату.

— Я понимаю, — милостиво кивнула она. — Подлепича вывели из списка.

— Ну, чертовщина! — вскрикнул он, живо представив себе, как это выглядит, когда хватают под руки и выводят. — Сегодня, что ли?