Темный полдень

Золотистые пряди легким пухом падали на пол, но сожаления не было. Напротив, в голове билась одна мысль — перекрашусь, как только смогу уйти из этого дома. В любой другой цвет, только не в этот.

Ни Дмитрия, ни Наталью я не видела, не выходя из комнаты. Иногда слышала слабый голос Наташи из другой части дома, Дима же словно онемел. Единственным связующим звеном с внешним миром стал Николай Харитонович, приходивший каждый день. Он пытался рассказывать новости, но слушала я мало. Поняла одно — никто в селе так и не знал о тех жутких обрядах, что проводили самые старые члены секты. А трагедия, разыгравшаяся на месте древнего капища, была списана на нападение бешеных волков. Никто не хотел знать правду — слишком горькую и страшную для простого ума.

Каждую ночь я просыпалась от собственного крика — мокрая и дрожащая, с тупой болью внизу живота, ощущая сладковато-тлетворный запах рядом.

На четвертый день я собралась уходить, хоть состояние еще оставляло желать лучшего. В этом доме, в этой комнате я чувствовала себя как в клетке.

Собирая свои немногочисленные вещи, задержалась на мгновение у окна, глядя на тихий, равнодушный к моим переживаниям пейзаж. За дверью раздались шаги — я затаила дыхание, надеясь, что это Николай, который поможет мне уйти без лишних разговоров.

Двери беззвучно распахнулись, в комнату вошел Дима. Я сразу поняла, что это он, почувствовала всем своим телом, ощущая только безграничное отвращение и страх.

— Айна…. — его голос звучал почти безжизненно.

Я медленно обернулась, едва узнавая в этом человека того, кого, казалось, любила всем сердцем. Похудевший, осунувшийся, с резкими, заострившимися чертами лица, он даже не напоминал того красивого и сильного мужчину, который подобрал меня на обочине дороги полтора месяца назад.

— Айна… прости меня.

Эти слова, почти шёпотом, прозвучали гулко в комнате, обжигая остатки моей внутренней раны. Прости? За что именно? За ту боль, что поселилась в моей душе и теле? За то, что в его глазах мелькала любовь, обернувшаяся горькой иллюзией?

— Я ухожу…. — ответила я, отводя глаза. — Не держи меня больше….

— Я и не смогу, — ответил он. — Не уверен, что вообще кто-то сможет удержать тебя. Куда ты пойдешь?

— Пока в тот дом, что ты мне выделил. Дальше — посмотрим.

— Моя защита остается в силе… — едва слышно прошептал он.

Я посмотрела на него со смесью насмешки и презрения.

Дима выдержал мой взгляд, но в его глазах мелькнула тень боли — и, может быть, осознание того, что между нами действительно всё кончено.

— Айна…. Мои чувства…. Они не были иллюзией… — тихо сказал он.

— Или нам хочется так думать, — отрезала я. — Прощай, Дим. Постарайся быть счастливым. И постарайся сберечь хотя бы ту, которую любишь по-настоящему.

Его лицо исказилось от боли, как будто мои слова резанули его острее ножа. Он открыл рот, будто хотел что-то возразить, но потом закрыл его, опустив взгляд.

— Прощай, Айна, — прошептал он, голосом, наполненным сожалением и горечью.

Я вышла из его дома и пошла по улицам села, не обернувшись ни разу.

33

июнь

Прав оказался Николай Харитонович, говоря, что мне придется непросто в моей избушке. И все же ее я сейчас не променяла бы ни на что другое. С порога, как только я вошла в свою крохотную избушку, нахлынуло чувство облегчения, даже спокойствия. Здесь, среди привычного беспорядка и уютного захламления, я чувствовала себя как дома — без масок, без тени пережитого, без чужого контроля. Обожорочка, казалось, только и ждала меня, а её новая подруга, вольготно разместившая своих котят на моей кровати, заявляла свое право на этот дом с неприкрытой наглостью. Их мелкие, смешные мордочки, пищащие и толкающиеся, неожиданно согрели меня изнутри.

Я провела рукой по ноутбуку, стоящему там, где я его оставила, и посмотрела на стену, усыпанную распечатками, схемами и заметками, выстроенными в безупречный порядок запутанной сети Баринова. Работа, к которой я не притрагивалась все эти дни, была частью моего прошлого и настоящего, частью меня самой. Я поняла, что пора снова взяться за эту нить, разматывая клубок чужих интриг и тайн, но теперь уже спокойно, хоть и быстро. От скорости завершения этой работы зависела моя дальнейшая судьба — оставаться в этом селе я точно не собиралась.

К сожалению, вместе с мыслями о работе, пришли и мысли об Андрее, которые я гнала от себя все эти дни. Положа руку на сердце, я совершенно не знала, как мне относиться к нему сейчас. Села за стол и устало вздохнула. Он спас меня — это не оспоримо. И он оказался прав насчет реальной опасности, почувствовал ее гораздо раньше меня. Но это не исправляло того факта, что его намерения в отношении меня были малопонятными. Прошлое говорило само за себя.

И все же…. Сердце сжало острой болью. Он потерял свой дом, свое убежище, часть своего мира…. Мира, где я тоже чувствовала себя комфортно и уютно.

Вздохнув, я поднялась, отбросив папки, и уставилась на окно, за которым простирались поля и лес, всё ещё напоминая мне о той безмолвной, жуткой ночи. Как бы я ни старалась отвлечься, я знала, что, помимо работы и схем, есть и другой долг — долг перед человеком, которому я обязана жизнью.

К знакомому месту шла долго, не напрямую, через поля, а по проселочной дороге — сухой и пыльной, как моя душа. Двигалась медленно и осторожно — организм не позволял еще передвигаться быстро — болела искусанная нога, да и живот давал о себе знать. Часто отдыхала, пила воду из бутылки и садилась прямо в траву у дороги. Потом снова вставала и шла.

Черное пепелище увидела издалека, около него были поставлены вагончики, сновали люди в одежде строителей. Подходя всё ближе, я чувствовала, как с каждым шагом во мне поднимается волна эмоций, тяжёлая и неоднозначная. Этот чёрный, выжженный клочок земли, недавно бывший домом Андрея, теперь напоминал о чём-то неотвратимо утерянном. Люди в строительной форме суетились вокруг, переговаривались, сносили остатки обугленных стен, засыпали землю песком и гравием. Андрей стоял чуть поодаль, спокойно наблюдая за работой.

Мое сердце гулко ударилось о ребра, но я заставила себя идти дальше к нему.

Из одного из вагончиков вышел и Алексей, первый заметивший меня и хмуро поджавший губы. Ясно, мне здесь не очень-то рады.

Я подошла ближе, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Алексея, но стараясь сосредоточиться на фигуре Андрея. Он стоял неподвижно, не пытаясь скрыть ни усталость, ни ту отстранённую сосредоточенность, которая овладела им. Казалось, что здесь, на этой обугленной земле, он присутствовал лишь наполовину — другой частью мысли где-то далеко, за пределами всего произошедшего.