Тень креста

Впереди шествовал епископ Нидаросский, по имени Николас и прозвищу Ронский. Во всей его телесной стати, собранности, уверенности в себе и непоколебимой решительности, угадывался воин, воинствующий защитник креста и ярый проповедник. Даже утренний холодок не разгладил жесткие черты лица священника, а сжатые губы, мощный подбородок и острый, проницательный взгляд серых глаз выдавали в нём человека недюжинной воли и властности.

Пять десятков лет жизни осталось за его плечами, и три из них он обретался в лоне христовой церкви Норвегии. Когда-то он был епископом Валансского графства на юге Франкии, что располагалось на левом берегу Роны. В то время епископы Валанса сами управляли городом, совмещая в себе светскую и духовную власть. Но пришли норманны, и начались бесконечные войны: графство потонуло в грабежах, убийствах, безграничном насилии, чинимом безбожными пришельцами. Горели опустевшие церкви и монастыри, а служители их подвергались изуверским пыткам и жестокой, унизительной казни. Люди теряли веру в себя, в существование правителя, способного защитить свой народ, в бога, так и не вступившегося за них.

Вскоре пришёл черёд Валанса - море морских разбойников затопило всю долину перед его стенами. И тогда Николас, открыв городские ворота, вышел на встречу смерти во главе городского ополчения, насчитывавшего более трёх сотен копий. Он сражался рядом со своими воинами и вооружёнными горожанами, был ранен, но даже сквозь кровавый туман, окутавший его душу и разум, звал на бой ради святой мести, ради свободы, ради величия креста.

Только два десятка израненных валансцев смогли пробиться через боевые порядки норманнов. Возвращаться теперь значило бесславно погибнуть - ворота Валанса были закрыты накрепко, а на стены вышли последние защитники, да и норманны могли выслать погоню. Тогда двадцать франков, благословлённые своим епископом, на мечах дали клятву безжалостно искоренять язычество, истреблять захватчиков своей земли. Десяток отправился в Париж просить помощи у короля Франкии, второй, направляемый Николасом - в Руан, к тамошнему герцогу, успешно отражавшему набеги викингов.

До Руана добрался только сам Николас. Потом была служба у герцога Руанского, а в последние годы — при дворе герцога Роллона Нормандского, первого конунга датских викингов, Рольфа Пешехода, накрепко обосновавшегося на севере Франкии и добровольно принявшего христианство.

Там и встретил священника Олав Трюггвасон, новый король Норвегии, проникся доверием и восхищением судьбой непокорного франка, сделавшего веру в Распятого Бога, смыслом своей жизни. Олав пригласил Николаса в Норвегию и сделал епископом всех земель, подвластных его короне, а начал крещение своей язычески непокорной страны с постройки церкви в новой столице - Нидаросе. Памятуя же бурное епископское прошлое франка, Трюггвасон всегда и везде называл его Николасом Ронским. Вот таким человеком был идущий сейчас впереди священник, чья рука привычно сжимала тело крупного, не украшенного ничем, серебряного креста, свисающего на толстой цепи того же металла с шеи епископа-воина.

В шаге за Николасом следовал другой священнослужитель, поддерживаемый под руку молодым послушником. Белоголовый и небольшого роста. Нет, он не был немощен настолько, чтобы нуждаться в сторонней помощи или поддержке. И если приглядеться, то можно было бы уловить, что всё естество этого священнослужителя обращено в слух, а времени на ходьбу он тратит меньше, чем на поглощение, распознавание, а потом на запоминание звуков и запахов, окружающих его. Сухая, аскетичная фигура ведомого поражала пропорциональностью - в ней не было ничего лишнего. Лицо казалось открытым и понятным всем, оно отражало отсутствие тайных помыслов, внутреннего напряжения или борьбы. Ни страха, ни страдания, ни обиды не было на нём. Правду же открывал неподвижный взгляд карих глаз священника, как будто он смотрел только в себя или в никуда.

Этот человек был слеп... Но не от рождения. Недуг посетил страдальца не так давно, и теперь он приучался жить слухом и ощущениями, а не зрением. Его звали Альбан из Ирландии. Ирландец был намного моложе Николаса, но возраст не оставил на нём следа. Альбан родился в рыбацкой деревушке на берегу большой реки. Семья его, занимающаяся рыболовством и крестьянским трудом, не отличалась богатством или зажиточностью. В десять лет отец отдал мальчика в монастырь для услужения монахам. Прошли долгие годы, и Альбан стал аббатом того монастыря. После осады монастыря викингами, напавшими на обитель, попал в плен. Непокорного христианского священника нещадно избили, а потом бросили умирать. Ирландец выжил, но полностью ослеп. И к моменту появления в Норвегии оказался совершенно незрячим.

Будущий норвежский король Олав Трюггвасон встретил аббата во время ирландского похода, слепого, исхудавшего, со следами побоев, но полного оптимизма и жизнелюбия. Тогда Олав спросил аббата, почему тот так держится креста и своего Распятого Бога, почему не принял веру в истинных и светлых скандинавских богов. На что Альбан ответил: - Христос безграничен во влиянии своём, и он царит повсеместно, даже лёгкий шёпот верующего касается ушей его. Господь милосерден к грешникам и страждущим. А услышит ли Один, пусть даже очень громкий глас твой, великий вождь норманнов, здесь, на моей земле? Тогда же он предсказал Трюггвасону: "Ты будешь знаменитым конунгом и совершишь славные дела. Ты обратишь многих людей в христианскую веру и тем поможешь и себе, и многим другим. И чтобы ты не сомневался в этом моём предсказании, я дам тебе такой знак: у тебя на кораблях будет предательство и бунт. На берегу произойдет битва, и ты потеряешь множество своих людей, а сам будешь ранен. Рану твою посчитают смертельной, и тебя отнесут на щите на корабль. Но через семь дней ты исцелишься от этой раны и вскоре примешь крещение".

Так оно и случилось. После благополучного завершения предсказания Олав поверил аббату, а тот крестил норманна и обратил в христианскую веру. С тех пор Трюггвасон всегда открыто носил крест поверх одеяния, а ирландец сопровождал его в странствиях. Став наконец норвежским королём, Олав пригласил Альбана в первый возведённый им храм, что располагался в Нидаросе, теперешней столице Норвегии, а так же сделал своим духовником. С собой в страну фьордов Альбан Ирландец привёз ларец с частицей мощей Святого Котрига, считавшейся чудотворной, исцеляющей разные хвори.

Духовная воля епископа Николаса явно отражалась на его лице, и ею же дышала вся его статная фигура, вызывая всеобщее уважение, воля же и вера ирландца шла из глубины души, являясь миру через его слова и поступки. Там, где, проповедническое терпение епископа иссякало, и он переходил к проклятиям на головы язычников, Альбан стойко и, не теряя самообладания, доводил дело до конца. Ирландец добрым и проникновенным словом вразумлял население края, склонял его в лоно христианской церкви. И немногочисленные прихожане прозвали бывшего аббата "Альбан тихий Нидаросский колокол". Говорил Ирландец всегда негромко, а в вере убеждал терпеливо и настойчиво. Тихие же слова его в иных случаях звучали, словно громкий колокольный набат, разносясь по всей нидаросской округе.

До двери церкви оставалось всего несколько шагов, когда епископ Николас остановился, как вкопанный, и указал на церковное крыльцо... Там лежал небольшой свёрток, напоминающий кролика, завёрнутого в плащ сердобольного хозяина зябким осенним утром. Странный же свёрток вдруг зашевелился и разразился недовольным детским плачем. Ребёнок кричал, призывая к себе внимание и сострадание окружающих.

Глава 4

4. Пятый малыш и его отец.– Пятый!
– с возмущением, обращённым непонятно к кому, произнёс епископ Николас. А затем наклонился и взял ребёнка на руки. Плащ, в который младенец был закутан руками любящей матери, был мокрым и холодным. Но поднятый с церковных ступеней ребёнок усердно взывал к окружающему миру, своим призывным плачем будоража округу. Личико его было бледным, потным и напряжённым, но синева холода ещё не обрела над ним полную власть. А голубые глазки малыша с надеждой нацелились прямо в жёсткое лицо священника. Ребёнок живо двигал ножками и не подавал признаков болезненной сонливости.

– Послушник Огге! Отворяй живее дверь! Младенец требует помощи и нашего участия в своей судьбе. Не на улице же ему лежать, бедолаге, - командным голосом произнёс епископ Нидаросский и через мгновение устремился в открывшийся проём, бросив в сторону Огге последние наставления.
– Теперь, не медли - зови городскую стражу, пусть она проверит лес вокруг богомерзкого древа язычников. Что-то подсказывает мне, что очередная находка в виде изуродованного женского тела не замедлит быть. И вот ещё... Зайди потом в ближайший дом и захвати тёплое молоко с мёдом, чистую тряпицу и сухой мох. Торопись, Огге Сванссон!

И послушник тут же пустился исполнять поручения епископа Нидаросского. Уже из тьмы церковного помещения священнослужитель кинул последний взгляд в сторону удаляющегося молодого послушника. Умудрённого жизнью и людьми епископа давно уже настораживал внешний вид и повадки Огге Сванссона. «Почему он носит такую свободную рясу, ведь молодому человеку меньше всего хотелось бы выглядеть мешком с сеном в глазах окружающих?.. Что он старается скрыть под ней — телесное уродство или богатырскую стать? Где это деревенский парень научился так бесшумно передвигаться? И руки... Они похожи на руки воина, а не землепашца... Но, может я, хвала Господу, ошибаюсь. Ведь он набожен, исполнителен и старателен в изучении латыни и церковного письма, а та жизнь, которая сделала его таким необычным, возможно, уже далеко позади, и Огге теперь искренне стремится к Богу, стараясь замолить прежние грехи...», - в очередной раз пришло в голову недоверчивого священника. Но он оборвал эти мысли и вернулся к порогу церкви, чтобы проводить в её помещение слепого ирландца, а затем, оставив того у алтаря, поспешил в маленькую комнату за его пределами и, запалив свечи, углубился в осмотр, согревание и утешение младенца.