Тезей

А Эсхин, как ни в чем не бывало, вдруг снова самоуверенно заулыбался в ожидании всеобщего одобрения.

– Мерзавец, - всхлипнула Герофила и со слезами на глазах бросилась целовать лицедея.

– Такой-то шалопай - и без афинского гражданства, - развел руками Одеон.

– Это надо поправить, - заявил Тезей.

– А...
– отмахнулся Одеон.

– Божественный сосуд, - возвел вверх очи Эвн.

– Так надо, чтобы боги и объявляли иногда таких людей гражданами города, - сообразил молодой царь.
– Иначе моих афинян не проймешь.

– Не знаю, не знаю, - недоверчиво покачал головой Одеон, - наши афиняне богобоязненны только по ночам, и то, если собака завоет.

– Пусть боги усыновляют, пусть таланты становятся гражданами Афин,настаивал Тезей, радуясь возникшей у него мысли.

– И удочеряют, - добавил с усмешкой Одеон.

– Есть, есть в этом мысль, - пришел на помощь Тезею Эвн.
– И еще хорошо бы, - он добавил голосу ласковости...
– Дионису новый храм поставить.

"Вот и Ариадна говорила об этом", подумалось молодому царю.

– Надо поставить, - твердо заключил он.

– И чтобы за землю не платить, - напевал Тезею Эвн, - чтобы, как другим богам, просто так, даром дали.

– Сделаем, - пообещал Тезей.
– Если афиняне заупрямятся, я им из своей казны дар сделаю. А землю пусть бесплатно выделят.

– Пракситея, - Эвн оживился более, чем приличествовало его сану иерарха, махнул рукой, - давай!

По знаку верховного жреца взрывом загудели на разные тона авлосы и флейты, загремели тимпаны. От стола, где сидели артисты, отделилась одна из женщин и выпорхнула на свободное пространство ближе к гостям. Она скинула с плеч нежно-пятнистую, тонко лоснящуюся легкую накидку из шкуры лани, отбросила ее назад, в руки тех, кто только что сидел с ней рядом, и осталась в коротком хитоне. Осторожно, плавно двинулась в танце. Движения ее были и стыдливы, и несдержанны одновременно. И было в них столько соблазна, что пьянили они более любого вина. Следом за нею из-за стола поднялись другие женщины и, взявшись за руки, поплыли, танцуя за спиной Пракситеи. Казалось, хитон тоже спал с танцовщицы, что она обнажилась вся, как есть, отдавшись только движению: взмывались руки, мелькали ноги, непрерывно менялся рисунок неудержимого тела.

– Она совершенна!
– восхитился Тезей.

– Не вполне, есть еще, что отгранить, - лукаво улыбнулся Одеон.

– Она совершенна, - не согласился молодой царь, не отрываясь взглядом от танцовщицы.

– Язык подрезать, - все так же улыбаясь, сказал Одеон.

А когда Пракситея закончила танец, позвал ее:

– Выпей с нашим царем из одной чаши, плясунья.

– Что!

Пракситея повела рукой так, словно уже держала чашу. И чаша с вином тут же в ее руке появилась. Озорно глядя на вставшего рядом Тезея, Пракситея осторожно, кажется, одной струйкой, не отрываясь, влила в себя треть чаши и протянула оставшееся молодому царю. А когда Тезей выпил и свою долю, танцовщица приникла к его губам своими губами, еще мокрыми и терпкими от вина.

– И как тебя сюда муж пускает!
– рассмеялся Мусей, который, видно, не раз встречался с искусной плясуньей.

– Как бы он меня не пустил, - Пракситея сверкнула глазами, - ему самому надо меньше шляться по винным притонам да цирюльням. Мой оболтус только туда и знает дорогу. А где дорога на рынок, никак не отыщет, бедняга.

– Зачем ему рынок, - подзадоривал Пракситею Мусей, - ты из храма всегда принесешь кусок-другой.

– Вам, мужчинам, не угодишь, - не осталась в долгу танцовщица.
– Я сегодня подала ему пару яиц... Мягких... как задница. Так ведь ворчит.

– Хотел бы я посмотреть, как он ворчит на тебя, - заметил Эвн, - ты ведь какой крик в ответ задашь.

– А чего нам голос-то укорачивать. Мы, дочери Афин, свободные женщины. Только царя нашего и слушаемся.

И Пракситея окинула Тезея таким откровенно зовущим взором, что он спиной почувствовал на себе недовольные взгляды Герофилы и Лаодики.

– На все-то ты можешь ответить, - укорил танцовщицу Эвн.

– Нам, женщинам, известно и как Зевс с Герой поженились, - ответила она, прибегая к пословице. Повернулась и ушла к своему столу.

– Эти плясуньи такие несуньи, - рассмеялся Мусей.

– На Крите не очень-то унесешь, - заметил Тезей.

– И в Египте, - сочла нужным сказать Герофила, - о таком мало кто подумает, чтобы из храма домой что-нибудь нести... Правда, земля там повзрослее будет, - добавила она.

– Темные мы, темные еще, - признал, нисколько не огорчаясь, Мусей.

И пиршество продолжалось. И опять гремела музыка. Два танцора показывали свое искусство. Один, пританцовывая, высоко подкидывал мячик, сшитый из разноцветных кусочков ткани. Другой - в пляске же - ловил его. Задача заключалась в том, чтобы каждый плясун ловил мячик на самой высокой точке прыжка. Это юношам удавалось, вызывало одобрительный гул застолья.

Вино лилось, шум веселья нарастал. И вот уже Мусей, схватив два ножа, быстро и искусно выстукивал ими по столу, словно кимвалами. Кто-то из мужчин вскочил на стол, где сидели артисты, встал на голову и принялся вытанцовывать ногами в воздухе.

– Эвоэ!
– выкрикивал кто-нибудь.

– Эвоэ!
– в ответ гремело застолье.

Утром, когда речь зашла о Герофиле и ее самосском и кларском браках, Лаодика сказала Тезею:

– Она устраивает свои дела, продвигаясь к цели.

Поначалу Тезей внутренне воспротивился такому умозаключению Лаодики, однако, оставшись один, уловил в нем определенную практичность женского ума. И это показалось ему интересным. К Герофиле такое как бы и не относилось: он не судил ее. Про себя же Тезей понял, что поглощающее его чувство к Лаодике пропало, превратилось в ощущение спокойной близости, какая бывает по отношению, может быть, к сестре. И впрямь, Герофила выполнила обещанное. Она освободила Тезея от Лаодики.

Выполнил свое обещание и Менестей. Он привел в мегарон Акрополя к Тезею Клеона. Заодно постарался, чтобы Мусей и Одеон тоже были при этом, желая продемонстрировать этим двоим, что он способен действовать, что язык у него во рту не какая-нибудь рыбина, плещущаяся в теплой посудине.

Впрочем, внешне Менестей держался так, словно нет у него тут ни особенных знакомых, ни родственников, а просто сопровождает он драгоценного Клеона, заботясь, чтобы не запутался здесь этот бесхитростный и не оцененный еще по достоинству человек. Клеон же, попав в обширный царский мегарон, как ни старался обрести невозмутимость, то и дело внутренне вздрагивал, глаза его то натыкались на колонну, то промахивались, не долетая взором до непривычного далека стен, то словно разыскивали что-то по полу.

Приступил к беседе Тезей, дав гостю несколько освоиться в обстановке:

– Мне показалось, Клеон, что ты заранее готов воспротивиться любому новшеству, от кого бы оно ни исходило.

– Не любому, - не согласился Клеон.

– Чего же твоя душа не принимает?

– Когда собираются рушить порядки, к которым народ привык, - запальчиво ответил защитник народа.
– А при твоем народовластии, - он подчеркнул голосом слово "твоем", - каждый отвечает сам за себя. И нет единства. Это выгодно только ловким. Чтобы твоими черепками голосовать, придется разбить сосуд отеческой справедливости.

– А ты хотел бы, чтобы всякие десять дней приносились жертвоприношения за государственный счет: народ пирует, получает мясо... Так?
– вклинился тут Мусей.

– По-твоему, одним все, другим ничего, - зло сверкнул глазами на него Клеон.
– Пусть и дальше жены твоих друзей сливки переводят на благовония?

– А твои друзья сложат ручки, - не унимался Мусей, - и будут ждать подачек.

– Сейчас, при нашем Тезее, я не стану тебе отвечать, насупился Клеон, я отвечу тебе не здесь, а среди народа.