Тезей

– Все-таки Геракл вас покинул, - не удержалась Меланиппа.

– Нас, - уточнил Тезей, поводя рукой и окидывая взглядом всех сидевших за столом.

– Мы не в бою, - весело заметил и Герм.

– Ты хочешь сказать, что вы сейчас не отряд?
– стрельнула взглядом на него Ипполита.

– И списков у нас не водится, - вставил Солоент.

– Ты нас осуждаешь за это, ясноглазая?
– спросил царицу Тезей скорее для того, чтобы просто поддержать разговор.

– Мы вам не судьи, - уклончиво ответила Ипполита.
– К тому же Геракл ушел не без моего слова.

– Геракл ушел сам, - не согласился Солоент.

– Дело не в Геракле, - продолжал Тезей, решив, сохраняя вежливость, взять быка за рога.

– Он, конечно, ушел по твоему слову. Но наши люди, Солоент прав, действительно, свободнее в своих поступках. На этом строятся новые Афины, откуда я прибыл. Со мною герои из других мест. Из других..., на мгновение затруднился Тезей.
– Из других, однако, земли эти как бы из одного мира. Люди из разных мест так или иначе связаны друг с другом. Мы прекрасно понимаем друг друга.

– Ну и что?
– спросила Ипполита.

– ...Я сам пришел в Афины из Трезен.

– Если вы нас рассердите, то мы и до Афин дойдем, - опять не удержалась грозная Меланиппа.

– Подожди, сестра, - остановила ее Ипполита.
– И что?

– Ну..., - опять затруднился Тезей, - вот так, сами по себе... Не обречены ли вы в своей изоляции на погибель?

– На севере, за горами, за морем, по которому вы приплыли, сами по себе целые племена живут. И верховодят там мужчины, - рассудила Ипполита.

– ...Замкнувшиеся в себе. И этим они обречены на погибель, - стоял на своем Тезей.
– Мир велик, и он меняется. Ему не дано застыть...

– И ты, Тезей, странствуя по миру сам по себе, можешь погибнуть до срока.
– Это произнесла главная старая жрица.

Произнесла мягко, но убежденно.

– Ты мне пророчествуешь?
– повернулся к ней Тезей.

– Может быть, - подумав, ответила жрица.
– И одиноко погибнешь.

– Вот именно, если буду один, - согласился Тезей.
– Но мир, по которому я ступаю, останется.

– Наши девочки тоже погибают. Но погибают рядом с подругами, на наших глазах, и смерть славна. Или тебе славы не надо, - сказала старая жрица.

– Мне нужна моя слава, - подчеркнул слово "моя" Тезей.
– Однако сейчас не в ней дело... Я хочу ошибаться, - опять искал он нужные слова, - чтобы хотя бы приблизиться к истине... Или к себе. А тут отряды в мирное время, списки... Как-то невесело... Заскучаю.

– А со мной тебе не скучно?

Тезей обернулся на уже знакомый голос и рядом с собой, на месте, где недавно сидел Геракл, увидел Антиопу.

Вся наша неустроенность отсюда.

А пропасть по краям обожжена.

Войдет ли в мир великая жена,

Когда с ней рядом этакий зануда.

Вглядись в себя - наброски да этюды.

Не внявший тьме достоин ли утра?

Ценители, а не творцы добра.

Кисть отложи, несбывшийся покуда.

В рай станем звать - то непременно грубо.

Кипит нутро - лишь истинное любо?

Благая весть на наш манер проста.

И тянешь на себя конец набата.

И в этом опьяненьи видишь брата.

Величье омывает суета.

И все-таки нечто совершенно непривычное происходило вокруг греческих героев. Казалось бы, что уж такого: встречаются мужчина и женщина. Сближаются даже. Однако здесь, на земле амазонок, всякий раз представитель сильного пола ощущал, что попадает в какую-то западню, словно мышка в клетку. И ничего трогательного. Нет, трогать, трогать и трогать женщину можно. Это сколько угодно. Но ты должен, обязан ее трогать. Такая твоя работа. Вот и трудись. Ты здесь, а трогаешь не свое. Даже вино за столом не общее, а какое-то чужое. Не для веселья, а для большей производительности. И выдают тебя какой-либо женщине чаще по списку, в который она занесена. Как дополнение. Это неважно, что греческие мужчины, приплывшие сюда, ни в каких списках не состоят. Достаточно женских списков. Раз на этой земле перепись осуществилась, то и ты, угодив сюда, попадаешь на заметку. Ты уже не сам по себе. Таково могущество списков. И устанавливается тревожащий тебя, задевающий тебя порядок.

Нет, и воспламененность была, и даже песни пытались вместе петь. Но вот близость достигла своего предела и тут же куда-то исчезла. Расслабленный мужчина, отдавший своей подруге часть собственной энергии и желавший понежиться в остатках только что окутавшего и дурманящего его тепла, сталкивался словно со стеной. И это во время любовного-то похождения. И в стенку превращалась женщина, еще недавно стонавшая от остроты переполнявшего ее желания. Но вот огонь погашен, и - как ничего и не было. Конечно, пламя снова могло пробудиться, но мужчина в конечном счете опять ударялся о стенку. Или о несколько стенок подряд.

Получалось, и не мужчина он совсем, а какая-то заурядная афинская гетера. Очень непривычное это ощущение, чтобы не сказать, - весьма обидное.

– Девочки!
– то и дело доносилось с улицы, где праздник продолжался и куда торопилась выскользнуть амазонка после близости с мужчиной.

И никто из этой списочной праздничной женской толпы не кричал: "Мальчики!". Или хотя бы - "Девочки и мальчики!".

Не выстроенных по спискам мужчин как бы и не существовало. Только что были, и вдруг нету их совсем.

И ни капельки благодарности, ни крошки признательности обычному, нормальному представителю иного - сильного - пола. Даже и несколько больше, чем нормальному. Какой слабак на подобное мореходство решится. Впрочем, пусть - ни благодарности, ни признательности. Что с них, дикарок, взять. Но обескураживала очевидная жесткость этих мягких по своей физической природе созданий. Точнее, черствость. Исключение, - если рядом с ними такой крепыш, такая громадина, как Геракл. Эти пакостницы буквально плывут от восхищения им. И до, и после. Да и кто не плывет от чудес в здешнем мире. Но неизменная черствость ко всем остальным. Вообще к мужчинам. Откуда она? Откуда?

Конечно, это чувство обиды мешало гостям из Греции сосредоточиться. Сосредоточиться и подумать. Ведь что-нибудь из объясняющего подобное и они, успокоившись, могли наскрести в своей памяти. Какие-нибудь примеры из той же Греции. Всего бы это не объяснило, но все-таки... В той же Греции есть места и местечки, откуда мужчины всякий год отъезжают на заработки. В Афины, скажем. Где увеличивают количество метеков. На большие священные праздники они возвращаются к своим женам, чтобы привезти чего-нибудь из заработанного и, разумеется, погулять, приобщиться к родным святыням. Остальную часть года женщины остаются без них. И землю бедняжки возделывают, и остальное тащат на себе, а главное, - без мужей перебиваются. От этого в них образуется, ну, не черствость - суровость какая-то, жесткость. Она в них со временем как-то сгущается, словно природной их составляющей становясь.