Тиберий

Тиберий судил о настоящем с позиций прошлого. Пространственно удалившись от Рима, он выпал и из его временной шкалы. В негодующем хоре столичного люда появились новые ноты, но принцепс их не слышал. Он воспринимал римскую жизнь глазами и ушами Сеяна. Однако зрение и слух — главным образом мозговые процессы, а у Сеяна был свой мозг.

Более объективную информацию Тиберий имел о провинциях, поскольку непосредственно общался со своими представителями в дальних странах. Правда, и их он принимал на Капреях все реже, отводя основную роль в управлении провинциями переписке.

Состояние дел на огромных просторах государства за пределами Италии позволяло принцепсу гордиться собою и свысока взирать на истеричную столицу. Умелым подбором наместников, рациональной налоговой политикой и ограничением деятельности откупщиков Тиберий оздоровил экономику большинства провинций. Благоприятно сказывались и условия мира, который принцепс поддерживал за счет тонкой дипломатии.

Однако о благополучии провинций можно было говорить, только имея в виду предшествовавшую эпоху кровавых войн, сопровождав-шихся жестокими поборами и прямым грабежом, а также в сравнении со столицей. Рим уже давно обезумел от власти, богатства и безделья, а окраины все еще бились в нравственных конвульсиях, мучительно расставаясь с человеческими условиями жизни. Жертвы столицы половину дней в году сходили с ума в шумных празднествах. Сознание провинциалов тоже подвергалось загрязнению увеселительными зрелищами, цирки и амфитеатры широким фронтом наступали по всему Средиземноморью, как некогда римские легионы. Но все же у населения окраин еще оставались свободные мозговые клетки. Северяне и африканцы задействовали их в разжигании междоусобиц, а просвещенный грекоязычный Восток страдал в попытках осмысления собственного падения. Просвещенность этих людей также была относительной. Они уже не могли цельно воспринимать труды Платона, Хрисиппа или Посидония и выхватывали из них лишь фрагменты. Эпоха философии минула, вновь из тьмы веков возвратилась пора торжества суеверий и религий. Новые верования строились на вульгарной интерпретации доктрин стоицизма, платонизма и в меньшей степени других философских школ. Люди отчаялись найти собственный путь к нравственному спасению из омута корысти, и в своей слабости уповали на высшие силы.

Цивилизация ощущала греховность собственного бытия и жаждала обновления. Однако общественное сознание резко отставало от жизни, и люди являлись беспомощными заложниками социально-экономических условий своего существования. В среднем у них был гораздо более высокий материальный уровень жизни, чем у предшественников, но ими управляла фиктивная система ценностей, которая не позволяла реализовать исконную человеческую природу. Поэтому им до счастья было так же далеко, как бескрылой птице — до синих небес, и даже самая массивная золотая клетка не могла сократить это расстояние. Люди понимали, что по-прежнему жить нельзя, поскольку предлагаемые им в качестве целей фетиши ведут их все дальше в тупик моральной деградации. Из этой безысходности рождался крик о помощи, взывавший к чуду. Спрос вызвал целый парад предложений. Пророки и мессии являлись страждущему люду чуть ли не ежедневно. Все они что-то предлагали и очень много обещали. Кто-то из них действительно был одержим идеей о спасении человечества, а многие заботились о другом: из людского отчаянья они ковали монеты или цепи для ближних своих. В конце концов победила та религия, которая в большей степени проповедовала исконные человеческие ценности, выработанные в людях коллективным отбором. Правда, вначале эта религия была разгромлена и похоронена, но через несколько десятилетий она воскресла именно потому, что отвечала человеческим исканиям, направленным на возврат к собственной природе. В ее оформлении нашли отражение недавние события: смерть в тридцать три года надежды человечества Германика и якобы наблюдавшееся вознесение Августа на небеса. Но при этом исходные человеческие ценности, вытесненные из жизни реальным социально-экономическим укладом, восстанавливались искусственно, как заданные богом. Не было и не могло быть попытки переустроить производственные отношения, чтобы внедрить в них механизм развития личности и общества. Следовательно, подобно классическим греческим философским учениям, эта религия, несмотря на положительную направленность, имела не революционный, а только релаксационный характер.

Именно в те годы, когда Тиберий прятался от всесветского порока на Капреях, согласно традиции, начал активную религиозно-политическую деятельность Иисус Христос. Совпадение этого события именно с тем периодом свидетельствовало о морально-психологическом кризисе в провинциях и нравственном дискомфорте людей. Но если таким оказалось эхо на периферии государства, то сколь кошмарной была жизнь в самом Риме!

Сеян заботливо присматривался к императору. Желая предотвратить возможные угрызения совести склонного к самокопанию патриарха, он возвращал его мысль к недавним событиям в Риме, чтобы доказать их обоснованность и своевременность.

— Наши враги полагали, будто твое отсутствие в городе ослабит порядок, — говорил он. — Но то, как был обезврежен злоумышленник Сабин, развеяло их преступные надежды. Обрати внимание, Цезарь, на особенности этого дела. Во-первых, врага выследили сами сенаторы, и не кто-то один, кого можно было бы заподозрить в корысти, а сразу четверо! С нами большинство видных людей. И во-вторых, невзирая на новогодние торжества, возмездие грянуло незамедлительно. Пусть Агриппина, Нерон и их приспешники знают, что им не будет пощады ни в праздники, ни под прикрытием храмов. Злу не пристало припадать к алтарям!

Сеян говорил логично. Тиберию хотелось согласиться с ним, но все же его одолевали сомнения. Увидев вопросительный взгляд императора, Сеян продолжил:

— Конечно, плебс в силу своей испорченности легче верит дурному, нежели хорошему. Но в данном случае большинство римлян вздохнуло с облегчением, убедившись, что правосудие не дремлет и гений принцепса по-прежнему хранит Город, незримо присутствуя на Форуме и в Курии.

Помолчав какое-то время, пока медлительный Тиберий усваивал сказанное, Сеян стал развивать свою мысль дальше.

— Однако, сколько ни руби стебли сорняка, поле не расчистишь, если не вырвешь корни. Вспомни, Цезарь, как много злоумышленников мы уже вывели на чистую воду, а напасть ликвидировать никак не удается.

— Не тех ловим?

— Да. Рассадник заразы — Агриппина и Нерон. Прости, Цезарь, что я так отзываюсь о твоих родственниках, но более молчать невозможно!

— Конечно, Луций, именно они вносят смуту. Их речи и едкие выпады против нас на общественных мероприятиях возмутительны. Но ведь это — только слова. В противозаконных деяниях мы их не уличили.

— Потому и не уличили, Цезарь, что наша бдительность все время их упреждает. Уничтожая пособников, мы обезоруживаем Агриппину в самый ответственный момент.

— Так это же отлично, Луций! Мы предотвращаем большое преступленье малым насилием, причем законным путем. Когда-нибудь наша дипломатичность будет оценена.

"Кем?" — скептически подумал Сеян. Он целиком помещался в своем времени, и ему были абсолютно чужды мысленные обращения Тиберия к потомкам или предкам.

Тем не менее, Сеян молчал, а его лицо оставалось непроницаемым для диагностики взглядом. Однако Тиберий все-таки научился распознавать настроение своего друга и соратника. В тот момент он понял, что Сеян не удовлетворен итогом разговора.

— Не стоит уподобляться в жестокости нашим врагам, дорогой Луций, — мягко сказал он. — Если столь эффективно действует острастка, будем и дальше пользоваться этим относительно безобидным методом борьбы с заговором.

Сеян насторожился. Обычно он угадывал желания принцепса и высказывал их вслух, если тот в силу своей щепетильности не хотел озвучивать их сам. А сейчас Тиберий взял инициативу на себя.

— Давай напишем послание сенату с благодарностью за раскрытие преступления, — продолжал принцепс, — а заодно приструним Агриппину с ее нагленком Нероном.

Через несколько дней в курии сенаторы читали письмо Тиберия, как всегда, пугающее их намеками и двусмысленностями. После многословных похвал бдительности и принципиальности отцов города следовали строки, сообщающие о страшном государственном заговоре.

Далее такие выражения как "козни врагов", "смертельная угроза", "тучи над головою принцепса" были замешаны в самых замысловатых сочетаниях. Сей текст мог соперничать с записями пророчицы Сивиллы и заключал в себе ребус для организации репрессий. Первоначальные похвалы сенаторам теперь выглядели авансом, поощряющим их для развертывания борьбы с настоящим заговором. Имен подозреваемых в царской грамоте не значилось, из чего следовало, что речь идет не о каком-нибудь очередном Сабине, а о самой Агриппине и ее Нероне. Это поняли все сенаторы, и оттого в Курии разразилась ошеломляющая тишина. Но что-то нужно было делать, и начались прения, в которых почтенные отцы-сенаторы напоминали пугливых кроликов, перебегающих от норки к норке.

Наконец, Азиний Галл инициировал ответ сената принцепсу, выдержанный в тонах унизительного подобострастия, который, однако, призывал правителя прямо указать персоны, вызвавшие его гнев.

Тиберий угодил в собственную ловушку и мысленно подверг ненавистного Галла всем казням, освоенным на необъятных просторах Средиземноморья. Однако Сеян его успокоил, объяснив, что главная цель достигнута: Агриппине брошен открытый вызов, и если она впредь посмеет сеять смуту, расправы ей не миновать. Дерзкий запрос Азиния Галла был оставлен без внимания, что само по себе служило суровым ответом.