Тиберий

Однако тогда трудно было узреть в юной девушке свирепую хищницу, гораздо более агрессивную, чем ее мать. В то время она еще не отхлебнула яда из кратера власти, и ее рассудок сохранялся светлым, а лицо оставалось ясным. Но уже в период беременности Агриппина Младшая почувствовала себя представительницей царской семьи, и, когда халдей предсказал, что она родит сына, который станет царем, но убьет собственную мать, из ее отравленного нутра вырвался крик: "Пусть убьет меня, лишь бы царствовал!"

Сделав такого рода заявку на будущее, Тиберий приступил к решению назревших в государстве проблем. Он закопался в гору свитков, доставленных ему со всего света. Боль, страдания, обиды и претензии миллионов людей ворвались в его кабинет и запричитали на разные голоса. Когда людям хорошо, они не пишут властям. Принцепса могли порадовать разве что сухие отчеты наместников провинций, а все остальное представляло собою кашу черных мыслей и чувств, сдобренных прогорклым маслом лести. И здесь, как некогда в сенате, он тонул в рутине обывательских страстей, вместо того чтобы решать проблемы координации деятельности провинций, заниматься оптимизацией торговых путей, планами строительства дорог, создания соответствующей инфраструктуры, возведения новых городов в перспективных районах, перемещения населения в целях снижения уровня агрессии в горячих регионах.

После нескольких часов изнурительных потуг принудить себя к рассмотрению всевозможных прошений, Тиберий почувствовал, что вновь превращается в человеконенавистника. "Кто сумел бы уважать людей, прочтя сотню этих свитков!" — воскликнул он и гневным движением руки смахнул со стола кучку рулонов.

Он попытался отстраниться мыслью от частностей и подумать об общих направлениях стабилизации государства. Однако память постоянно возвращала его к склокам подданных, к их клеветническим нападкам друг на друга, на него самого и его приближенных. Любая созидательная идея разбивалась о стену равнодушия к своей стране этих людей, полностью растворенных в миске супа своего частного бытия. Всякие начинания были заведомо бесперспективными, ничто не могло получить должной оценки. Если в этих условиях и удавалось сделать что-либо положительное в масштабах государства, то не благодаря его гражданам, а вопреки им.

Тиберий почувствовал себя окончательно обессилевшим. Он имел крепкую голову, но все равно ему не прошибить глухую стену отчуждения.

Он вышел на порог и с высоты утеса, на котором стоял замок, посмотрел в синюю морскую даль. "Нужно брать пример с природной стихии. С мудрым спокойствием и равным старанием море омывает и крутые утесы, и илистые низины, и скучный песок, и мраморную стену, и дворцы, и городские помойки, — внушал он себе. — Но где мне взять силы для такого бездушия?"

Тут на нижней площадке показался один из рабов и знаком выразил желание говорить. Большей частью принцепс игнорировал подобные немые обращения, так как для срочных сообщений слуги использовали особую жестикуляцию, но сейчас он обрадовался поводу отвлечься от терзавших его мыслей и подозвал слугу. Тот поведал господину, что невдалеке под скалой найден грот с озером, питаемым целебными источниками.

Тиберий взял охрану и с помощью проводника спустился в пещеру, наполненную прохладной, но не холодной водой. Где-то в глубине грот сообщался с морем, однако его вода отличалась от морской благодаря интенсивным ключам. Принцепсу понравилась мрачная, чуть ли не загробная экзотика этого места, и он решил оборудовать его для своего отдыха.

В скором времени на утесе, под которым таился загадочный водоем, началось строительство еще одной виллы для правителя. Все подходы к озеру были перекрыты, кроме единственной высеченной в скале тропы, ведущей в глубь прямо из спальни принцепса.

Наблюдая, как быстро возводится монументальное дорогостоящее сооружение, Тиберий дивился собственному могуществу. Когда он выступал перед людьми с ясными, полезными для всех предложениями, его осмеивали и презирали. Но стоило ему замыслить грандиозный, чуть ли не сказочный проект в угоду собственной прихоти, как его причудливая фантазия сразу же получала воплощение в реальность.

Тиберий увлекся и сам руководил работами, как некогда его сын Друз, подвергавшийся тогда критике со стороны отца за легкомысленное занятие. За этим делом Тиберия застала весть о смерти матери.

Августе было почти восемьдесят шесть лет. До последнего времени характер этой женщины торжествовал над возрастом. Она всегда стремилась вперед, и старость не могла угнаться за ее амбициями. Когда-то Ливия боролась за власть над мужем, конкурировала с его родственниками, потом продвигала к головокружительной вершине своего сына, а достигнув цели, вступила с ним в битву за господство над миром. Лишь проиграв последнее сражение, она превратилась в обыкновенного человека, в обычную женщину, и годы разом взяли свое. С утратой мечты о власти над сыном и через него над Римом, Августа лишилась смысла существования, ее жизнь остановилась, и в образовавшуюся пустоту шагнула смерть, терпеливо выжидавшая своего часа.

Для Тиберия это событие не стало неожиданностью. Он знал, что без борьбы за власть мать не задержится на свете, не станет размениваться на мелочи. При этом он не чувствовал за собою вины. Даже небожители дают людям какой-то простор для проявления своей воли, она же, по его мнению, властолюбием превзошла самих богов. Более того, он теперь испытывал облегчение, словно избавился от тяжкой ноши или от застарелой болезни. Правда, это избавление походило на состояние тяжелораненого, у которого полностью ампутировали пораженные гангреной конечности: боль ушла, но он остался калекой. Отныне не довлел над Тиберием цензорский взор проницательной Августы, строго оценивающий все его поступки, мысли и чувства, но вместе с тем мир вдруг опустел. Как ни соперничали мать с сыном, но она была единственным человеком, способным понять его действия и отдать ему должное, пусть и не высказывая этого вслух. Теперь же Тиберию не на кого было равняться в оскудевшем человечестве. Все великое ушло из его жизни: и великая вражда, и великое единение в стремлении к цели. Он повис в космической пустоте, где не осталось ни звезд, ни планет, а была лишь заразная человеческая пыль.

В спектре противоречивых чувств Тиберия особым цветом мерцало ощущение освобождения от груза страшной тайны его восхождения на престол. С уходом Августы, уже никто никогда не узнает, каким путем достались подземным богам Марцелл, Германик, Гай и Луций Цезари. Это окончательно избавляло Тиберия от опасности разоблачения, но одновременно преграждало путь к очищению души от скверны дурных подозрений. Страх и надежда умерли одновременно с Августой.

Тиберий ничего не ответил гонцу, принесшему весть о смерти Августы. Молчал он и на следующий день. А потом прибыл посланец сената с перечнем предлагаемых погребальных мероприятий и посмертных почестей матери принцепса. Тиберий тщательно откорректировал этот документ в плане снижения помпезности похоронного обряда и последующих актов увековечивания памяти заслуженной личности. В частности, он запретил обожествление почившей, написав, что такова была ее собственная воля.

Тиберий действовал подобным образом и при похоронах других своих родственников, однако молва не знала слова "скромность" применительно к этому человеку и упрекала его в черствости и непочтительности к матери.

Между прочим, Тиберий дал распоряжение повременить с обнародованием завещания Августы. Он обошел вниманием только один вопрос: им ничего не было сказано о своем участии в погребальных мероприятиях. В Риме напрасно прождали принцепса несколько дней и похоронили Августу только тогда, когда ее тело стало разлагаться и заражать воздух зловонием. Так сын игнорировал последний призыв матери. Власть напрочь расторгла узы родства. Похвальную речь в честь усопшей произнес повзрослевший Гай Цезарь, прозванный с детства Калигулой.

Народ проклинал жестокость принцепса и шумно восхищался достоинствами почившей матроны. Не в пример угрюмому сыну, она всегда демонстрировала приветливость и расположение к простым людям, на праздничных мероприятиях в цирке или театре не хуже самого Августа играла роль "звезды", крепко войдя в образ "матери отечества". Правда, в последние годы плебс подарил свое изменчивое сердце Агриппине, но ныне вопиющее бездушие принцепса пробудило давнюю симпатию, и любовью к матери народ выражал ненависть к сыну.