Тибетское Евангелие

Мать Зверей так сказала: Сегодня святая ночь! Сегодня будем пускать огни по воде!

Что это, так спросил. Вода потушит огонь, царица! Вода сильнее огня!

Засмеялась раджини и так приказала: Слуги мои, несите бумажные цветы! Зажигайте свечи и светильники! Огонь по воде поплывет, и великий Путник увидит, что огонь торжествует над водой и тьмой, и так было и будет всегда!

Слуги и служанки несли царице бумажные розовые, синие и белые цветы, несли на серебряных подносах светильники, плошки с бараньим жиром и свечи темного и светлого воска.

Пахло медом. Пахло свежестью реки и рыбьей чешуей.

Далеко над нами, в ночи, розовели горы.

Слышал шепот воды близ голых ступней своих.

Ночь наполнялась огнями.

И огонь воспылал под ребрами, в сердце.

Огонь и в глазах раджини горел. Огнями взоров прочерчивала она лицо мое, рисуя на нем огненные любви письмена.

Где Красный Раджа?

Может, рядом стоял и видел, как глядим мы с раджини друг на друга; а может, сказался больным, лежал на ковре во дворце, и слезы текли из глаз его.

Опускались слуги на колени перед рекой.

Пускали по воде огонь, и плыл огонь по струящейся тьме, по вечному мраку, и все больше становилось огней в реке, и все больше требовала река огней, и горело пламя в сердцевинах бумажных цветов, и крутило теченье цветы, и, о чудо!

Видел: не бумажные цветы по воде плывут — настоящие лотосы, живые лепестки раскрывая!

Живой огонь горит внутри живого цветка!

Аромат вдоль берега колышется, дышит!

Так изумился чуду, и скинул хитон.

Голый стоял под звездами. В воду вошел.

Медленно, ощупывая ногами камни на дне, пошел. Шел в глубину. Вода обнимала.

Тихо струилась, омывая щиколотки; потом колени; потом бедра.

Шел дальше. Не боялся. Рыбы колени целовали нежными губами.

Вот вошел по шею. Вот уже огни плывут перед глазами, рядом со ртом моим, и ноздри рыбный запах реки вбирают.

Жизнь! Прекрасна ты! Ты великое чудо; а люди еще ждут чудес!

Толпа вопит: чуда, чуда! Вот же оно, чудо! В реке, полной цветов и огней, пламени и звезд, и смерть не страшна!

Плеснула рядом вода, взметнулась волна, брызги обдали затылок и спину, и рядом со мной из воды появилось нагое, смуглое тело Огромной Рыбы.

Лицо женское было у Рыбы; и плескалась рядом со мною она, и видел, как блестит темная, медная чешуя ее.

И сказала Рыба голосом нежным: Не утони! Останься, о, во имя мое! А если хочешь уплыть навсегда — я с тобой уплыву!

И плеснулась ближе; и телом к телу прижалась. Прижалась душою к душе.

И обнял я женское, рыбье тело в реке; и понял: царица сама ко мне приплыла, и приглашает плыть с собой, а куда — в ночь и любовь, или в смерть и забвенье, не знает сама; а мне не все ли равно?

Взметнул руку, ладонью черную гладь реки разрезал.

Тело, плывя, направил за вереницей плывущих в радость огней.

Женщина-Рыба поплыла вместе со мной. Ее голова прижалась к мокрому плечу моему; ее длинные волосы плыли по воде черными водорослями. Мы плыли вместе, вдвоем, соприкасаясь телами тесно, скользко и горячо, а еще теснее соприкасаясь радостью душ. Никогда не испытывал радости столь сильной, как здесь и сейчас, в ночной реке, в окруженье тысячи живых огней!

Запах лотоса овеял мне ноздри.

Запах женского тела ударил в голову сильнее крепкого вина.

Но то было не грубое вожделенье. Все вокруг сияло в ночи, и сами мы сияли, плывя, и огнями горела чистая, омытая душа.

И чувствовал так: священный обряд, огонь любви победил черную воду забвенья и смерти.

Огни счастья рассыпаны по черному покрывалу бедной жизни, по черному крепу сужденной смерти; о, как она далеко!

Далеко ты, смерть, а радость моя — близко! Дай обниму тебя, радость!

Одним гребком подплыл я к женщине-Рыбе; крепко в реке обнял ее, и она обняла меня.

И мои губы нашли ее губы в воде, в черной воде, в ночной воде, в мрачной воде смоляной; а на берегу горели факелы, много факелов, зажженных слугами, и полоскали служанки в реке подолы ярких сари своих, и пускали, все выпускали из рук своих в воду огни, как неистовых птиц, желтых и алых колибри, высыпали, как золотое зерно, обжигая пальцы, глаза, кулаки, веселясь и танцуя на прибрежных камнях, — а мы с Матерью Зверей плыли рядом, и влажные губы ее пели мне о сокровищах мира, о святости женской утробы, о лотосе, внутри него же звездный свет.

И не нужно было нам, плывущим, берега, чтобы выйти на песок и предаться объятьям и ласкам; и не нужно нам было будущего, чтобы неутешно плакать о прошлом; нам нужна была эта ночь, здесь и сейчас, и скользкая теплая черная вода, и огни по воде, и горящие цветы в смоляных небесах.

Пылающий лотос сердца, медленно раскрываются лепестки, и медленно мы целуем друг друга, зная, что только миг длится речной поцелуй, что завтра будет прощанье и путь; дорога поглотит воспоминанье об огненной свадьбе, и лишь две слезы из-под сомкнутых век золотом скорби темные щеки и губы прочертят, когда-то целованные тобою, о Мать Зверей, о женщина— Рыба, смуглая раджини, радость моя.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ЛЕНКА ШУБИНА

Не помню, вроде бы я задремал. Очнулся оттого, что крепко трясли меня за плечо.

Во сне казалось: зверь когтями в плечо вцепился, лапой трясет и ревет.

В ухо мне ревет, поганец! И разлепил я глаза.

— Все, батя! — орал парень-шофер над моей головой. — Все, прибыли! Байкал! Листвянка! Станция Березай, кому надо вылезай!

Я подумал: как не стыдно трясти ему больно так за худое плечо меня, Иссу-царя, — как перевел глаза на ноги свои, в чьих-то чужих унтах ноги. У, петух мохноногий. И сам устыдился: неблагодарный, люди обули его, а он и спасибо не сказал. Царь!

— Сейчас, сейчас…

Парень стоял внизу, я вывалился из кабины ему на руки, и он поймал меня, как красную девицу. Прыгая, чуть не сбил его с ног, эх я, неуклюжий!

— Ну вот и все, — шофер утер ладонью нос, — живи теперь! Свободный ты, чалдон, как я погляжу, однако!

— Однако, — кивнул я, — свободный!

Еще постояли; подумали на прощанье. Помолчали. Я — руку подал. Парень крепко мне руку пожал, будто клещами сцепил железными.

И все; больше ничего не сказали мы друг другу. Да и что говорить?