Тибетское Евангелие

Выползла из-за органа, как мышь из норы, разогнула спину. Устала.

Шубейка. Папка с нотами. Деньги в кармане. Никогда — в кошельке.

Анджей все смеялся: «Что ты таскаешь деньги в кармане, как мужик? Я же дарил тебе кошелечки!»

Зимняя площадь. Синий череп Луны. Мертвая черная наледь. Белые крыши. Они укрыты белым шелком. Это белые гробы, это похороны огня и счастья. Мир вымерз. Звезды сверху сторожат его покой.

Лидочка вышла в изящных, не для мороза, сапожках на середину площади, беспомощно огляделась. Никого. Что, в костеле ночевать? Да, рядом с органом. Шубкой укрыться. Славно и сладко. Сон сойдет, и музыка во сне: спишь рядом с музыкой.

Визг тормозов, ледяной шорох колес. Девушка, вам куда? Глядела испуганно, улыбалась жемчужно. «На Байкальскую!» Далековато. Денег-то хватит? Она вытащила из кармана бумажки. Таксист глядел не на бумажки. На личико беленькой девушки. Смешные кудряшки высунулись из-под вязаной круглой шапки, как белая стружка.

Села; поехали. Лидочка дрожала. Таксист косился на нее. Черный лед бросался им под колеса и выныривал из-под них, невредимый.

Разговор не ладился. Молчание давило. Таксист понимал: вот сейчас довезет эту девочку до подъезда, и делу конец. И никогда больше не увидит. «Вот здесь остановите, проше пана… пожалуйста!»

Какой я пан, что мелешь. Остановил машину. Усмехнулся. Закурил. И она не спешила вылезать. Глядела зверьком, исподлобья.

Глядели друг на друга. Два зверька. Два человека.

Ты кто? А ты кто?

Сейчас, вот сейчас дверца хлопнет. Выстрелит.

И сказал таксист, выпуская бешеный дым из трубы прокуренной глотки: «Ты хорошая. Выходи за меня, а?»

И сказала Лидочка, покрываясь под платьем и шубкой горячим, огненным потом: «Вот так сразу, да?»

И сказал мужчина: «Ну тогда иди. Ступай!»

Сигарета в окно, в снег, полетела. Лидочка выпорхнула из машины. Стояла. Не уходила. Губы ее прыгали, белели на морозе. Кудерьки светились, белые свечки.

И так сказала: «Я вас никогда не забуду. Никогда».

И так сказал: «Беги, девчонка! Я тебя тоже».

И выстонал Исса во сне чудный, мгновенный лепет любимой; и глядел на нее ночными тоскливыми глазами таксиста, встретившего Единственную; и глядел на чужого мужчину глазами белокурой Лидочки, увидевшей, как во тьме вспыхивает и умирает любовь.

Свет глаз мужчины и женщины сошелся, схлестнулся в звездной, лютой сибирской ночи.

«Это Свет», — пробормотал Исса во сне.

И шофер, ведущий грузовик к Байкалу, все ближе и ближе к Байкалу, покосился на бедного старика, что шептал во сне слова любви и боли: эх, бедолага, бредит всю дорогу, бормочет, губами жует, а может, просто есть хочет, проснется — накормлю, вон он, сверток с едой, в бардачке торчит: шницеля и жареная рыба, бутерброды и сосиски, молодец буряточка, черный соболенок, из любимого кафе официант— ша, всего с собой от души насовала.

ДНЕВНИК ИССЫ. МАТЬ ЗВЕРЕЙ сохранившийся пергамент

Знал, куда идти. Солнце вело нас.

Солнце вставало, и шли мы на солнце, на сверкающий лик его.

Шли через джунгли, и родными становились нам они; шли через горные гряды, и по-родному шуршали камни, разлетаясь у нас из-под ног на горной тропе; переправлялись через великие и малые реки, и теплым молоком пела возле наших ног родная вода, и думал так: земля вся родная человеку?

Человек зря думает о Чужом?

Родные все. Родное всё. Нельзя возвышаться над другим, мысля: я лучше! Негоже убивать другого лишь потому, что он — другой. Представь: он — это ты. Тогда опустится рука твоя, держащая меч.

Земля Бхарат родной нам стала. Уже языки чужие понимали. Уже лица загорели столь, что нас в любом селенье за своих принимали.

Думал так: вот, идем мы на восток, а на западе, что оставлен за спиною, тоже живут люди; и на севере, в далекой Гиперборее, где у людей над затылком сияет маленькая луна, и звезды горят вместо глаз, и где молятся Полярной звезде, и где в черный колодец небес бросает Бог алый шелк ночного Сиянья, — тоже жизнь; и на дальнем юге, на островах, что плывут в Океане осколками прежде сильной и богатой земли Лемурии, тоже люди живут; и всякий надеется, и всякий терпит, и всякий ненавидит, и всякий любит.

И — умирает.

Куда уходит? В ночную тьму? В Сиянье севера над голой головой?

В расступающиеся бездны Океана?

Всяк по-своему хоронит родичей своих, так думал, идя по тропе в джунглях, держа верблюда в поводу.

Кто украшает золотыми подвесками и бирюзовыми скарабеями; кто сгибает усопшему ноги в коленях и мертвые руки под мертвую голову кладет, вроде как ребенок в брюхе матери спит, вроде бы умаявшийся работник лег отдохнуть, подремать под деревом, в тени, в тепле.

Кто — в могилу, закалывая безжалостно, кладет вместе с покойником лошадей и быков, козлов и баранов его; и жалобно, страшно кричат животные, не желая погибать.

А здесь, в земле Бхарат, видали мы, как вослед за мертвым мужем в его погребальный костер вступает молодая, бедная жена его, и разбросаны длинные черные косы вокруг головы, и безумен взгляд, и бледна от страха.

Читаю мысли ее: не хочу умирать! Да обычай таков!

Вот огонь уже кусает, как тигр, ее ноги; взбегает вверх по волосам; золотым кольцом обнимает несчастную голову.

Крикнул тогда: выйди из огня, женщина! Самому отнять у себя жизнь — это грех перед Господом!

Не услышала. Так стояла в костре и сгорала. Слышал ее крик. Понимал: обычай чужой, и никогда он мне родным не станет.

Значит, разные? Никогда не сольемся в семью одну?!

Отчего же все так похожи?

Отчего похожи наши глаза, наши руки, наши улыбки, наши мысли и чувства?

Кого повторяем, Бога нашего?

Если все стали быть по образу и подобию Бога нашего, значит, все когда-нибудь сделаемся, как Он?

Так думал, идя, и лес смыкал надо мною многоголосый, птичий купол свой.

Наблюдал колибри, величиной с земляничину, протягивал им руку, садилась на руку кроха, одному мне пела песню: мелкий жемчуг песни сыпался мне на ладонь из горла ее.

Проходили отрезок пути; виднелось селенье, возвышался каменный кедр поднебесного храма.

Входили во храм. Стыли в вечной тоске каменные статуи; крутились в танце живые танцовщицы. Закрывал глаза и улыбался, ибо знал: похоть так же отличается от любви, как ложь от правды.