Тишина

Оператор перевёл камеру на девушку. Я сипло попыталась вздохнуть, но у меня не получилось, показалось, что я попала в вакуум, мне нечем было дышать, на всей планете осталась только я и девушка в маленьком окошке камеры. Смеясь и улыбаясь на меня, смотрела я сама. Те же черты лица, те же зелёные глаза, те же волосы, хотя нет, мне удалось вздохнуть, глаза то были те же, но в них бешено горел огонёк дерзости и бесшабашности, волосы были подстрижены короче и рассыпались мерцающей волной по плечам, я никогда не носила волосы распущенными. Это была не я. Наконец, отведя взор от окошка, показывающего кадры далёкого прошлого, я принялась рассматривать коврик у дивана.

Когда я была маленькой, мама поведала нам семейную легенду о моей прабабушке. А глядя на меня повзрослевшую, тётушка не раз отмечала, что я очень похожа на неё, но у нас сохранилась только одна старая выцветшая фотография, на которой прабабушке уже было под пятьдесят, хотя сильное сходство действительно просматривалось. И вот сейчас я вижу её, на экране видеокамеры. Герман выключил запись и молча сидел рядом, давая осознать и переварить увиденное.

Моя прабабушка была личностью известной. Мама не знала, как её звали на самом деле, в семейных приданиях осталась только кличка — Луз. Она сбежала из дома, когда родители решили выдать её замуж за выгодного жениха, тогда ещё не было Комитетов, да и Общества как такового не было. Она сожгла все документы и отправилась на войну, не столько из духа противоречия, сколько по тому, что была не согласна с действующим строем. Чем занималась Луз на войне точно не известно, но дома хранилось большое количество разнообразных медалей и знаков отличия, врученных Советом и руководством только зарождающегося Общества. Мама рассказывала, что Луз была добрым человеком, с обострённым чувством правды и справедливости. Когда она поняла, что война превратилась в политические игры, только вредящие людям, она приехала в село и зажила тихой спокойной жизнью с нашим прадедушкой, которого встретила ещё на войне. Характер у Луз был боевой, взрывной, она обожала скорость и всплеск адреналина в крови. Семейные предания сохранили в основном истории из её мирной жизни, о войне она почти не говорила, но даже они отражали величие её сердца, хотя и были больше похожи на сказки, чем на реальные истории.

Я перевела взгляд на камеру, и Герман включил запись. Теперь картинка отражала быстро мелькающий пейзаж, был слышен громовой рокот мотоцикла, который смеясь, пытался перекричать оператор:

— Ты сумасшедшая, мы разобьёмся, а я планирую жить долго и счастливо.

— С кем? — послышался весёлый голос в ответ.

— Да вот, соседка Нюра мне всё улыбается, — со смехом отвечал оператор. Запись прервалась.

На следующей записи появился красавец мотоцикл. Водитель за рулём, явно девушка, но в шлеме было трудно различить кто, хотя я знала это она — Луз. Мотоцикл мчался на оператора с ошеломляющей скоростью, он то поднимался на заднее колесо, то ставился на переднее. В последний момент оператор отступил, и мотоцикл промчался мимо, а в следующую секунду камера показала невероятный кульбит: перевернувшись вокруг своей оси, машина и водитель перелетели через овраг и успешно остановились на другой стороне.

Я встала и взяла свой блокнот

— Это Луз, — написала я, — моя прабабушка. Где ты нашел это?

— Я набрёл на заброшенные дома, которые раньше принадлежали к нашему селу, в лесу, когда проверял силки, — лицо супруга сияло как начищенный пятак, — ты рада?

Я кивнула. Я столько слышала про Луз, как же мы в детстве с сестрой мечтали быть, хоть немного, на неё похожими. И вот, пожалуйста, я с ней внешне одно лицо, но совершенно разные по характеру.

— Спасибо, — написав это, я благодарно коснулась его руки и посмотрела в глаза. На секунду мне показалось, будто я увидела в них что-то новое, непонятное мне, они грели, отражая невероятный клубок всевозможный ярких эмоций, но он тут же загнал их обратно, закрывшись своим обычным, равнодушным выражением.

9

Жизнь любого человека течёт быстро, день убегает за днём, лишь иногда наша судьба выставляет вехи в виде значимых событий, чтобы убегающее время оставляло отпечатки в нашей памяти.

За тёплой и будоражащей своими красками весной, пришло знойное и томное лето. Работать днём на ферме было просто невыносимо, и руководство решило отменить все работы в обеденное время. Но теперь у меня прибавилось обязанностей дома, надо было готовить обед. Скажу честно, в такую жару кашеварить было просто за гранью возможностей, но муж имел отменный аппетит, и мог, есть в любую погоду, чем несказанно меня поражал. Со временем я стала замечать, что мне приятно ухаживать за ним, быть ему полезной. Всё чаще я видела на лице мужа эмоции и всё реже проступала, бывшая раньше привычной, озлобленность. Он даже иногда улыбался. А после находки камеры он попросил меня рассказать о Луз. Я потратила три вечера, воскрешая в памяти и перенося на бумагу истории рассказанные мамой о нашей чудесной родственнице, но благодарность не заставила себя ждать, очень скоро я получила фотографию Луз в красивой самодельной рамке.

— Я думаю, стоит помнить, что вы с ней очень похожи, — сказал он мне, протягивая портрет.

Наши завтраки, ужины, а теперь и обеды перестали для меня быть каторгой и пыткой тишиной, сейчас их окружала аура спокойствия, иногда он говорил со мной, если я не ела, потому что была не голодна, просил рассказать что-то. Наверное, сейчас наши отношения можно было назвать приятельскими. И всё чаще я задумывалась о том, что мне хотелось бы малыша, хорошенькую девчушку похожую на нас обоих, которая освещала бы дом своей радостной улыбкой и будоражила топотом маленьких ножек. Я долго собиралась с мыслями, и наконец, решилась спросить его.

Когда стол был накрыт, а Герман со смаком уплетал мясной суп, я протянула ему записку с одной строчкой: «Я бы хотела завести ребёнка. Как ты думаешь, это возможно?» дальнейшая его реакция повергла меня в шок. Он вскочил, случайно опрокинув миску с супом на пол, и начал метаться по кухне, словно загнанный зверь, подлетел ко мне и схватил за подбородок, так что мои губы сложились в куриную гузку:

— Запомни, раз и навсегда. Мой ребёнок никогда не будет выращен в пробирке! Ты поняла? — кричал он, — он вырастет в утробе матери, девять месяцев слыша её голос, стук её сердца! Никогда! Слышишь, никогда, мой ребёнок не будет бездушным клоном! Куклой Общества! Мой ребёнок будет зачат в любви! В любви, ясно тебе? Любовь — это когда два человека, жить друг без друга не могут, когда как бы крепко они друг друга не сжали в объятьях им всё мало, когда люди хотят, раствориться друг в друге! Вот так зачинается нормальный человек, а не то существо, которое выдаёт нам Общество, называя его нашим ребёнком! — он выпустил моё лицо, толкнув его с такой силой, что голова мотнулась из стороны в сторону, — кому я объясняю! Тебе хочется лишь игрушку, такую же, как у всех, выкормыш Общества, — процедил он сквозь зубы и вылетел в незакрытую кухонную дверь на улицу, а я осталась сидеть пригвождённая его словами к месту.

Если когда я родилась, рожать детей было не рекомендовано, то сейчас это просто запрещено, потому что рождение вызывало много проблем. Неужели супруг готов нарушить закон из-за каких-то своих необоснованных убеждений? Почему он называет выращенных детей существами? Это милые малыши, каждый со своим характером, способностями, хорошими сторонами и недостатками. Они просто здоровее и уравновешеннее чем рождённые дети. Тем более, интересно, как он себе представляет процесс беременности? Я вот, например, абсолютно ничего не знаю о том, как надо зачинать детей. Хотя мне, наверное, это не понадобится, он говорил, что ребёнок должен быть зачат в любви, но он меня никогда не любил, он мою компанию-то нормально переносить стал только недавно.

10

10

Так или иначе, разговор про детей разрушил хрупкий зарождающийся мир наших с мужем взаимоотношений. Он перестал приходить на обед домой и вообще старался как можно меньше встречаться со мной, какие уж там беседы. Я снова оказалась, будто, в стеклянном коконе. До создания ячейки я общалась с тётушкой, и мне этого хватало, через пару месяцев после, начал со мной общаться Герман, сейчас же я осталась одна. Я не могла часто бывать у тёти, потому что это было не прилично, и я чувствовала, что гнев супруга пройдёт не скоро, хоть я и не понимала, чем он был вызван.

Прошло жаркое засушливое лето, принеся плохой урожай. Настала осень, с холодными ветрами, резко контрастирующими с летней жарой. Последние годы погода становилась всё хуже и хуже, чтобы пережить зиму нам, с каждым годом, всё больше урезали паёк. Вот и в этом году сообщили, что выданного на зиму, не хватает, поэтому все жители села должны принести урожай с огородов на ферму, дабы всё село не жило впроголодь, а тех урожаев то всего и было что полторы морковки да горсть ягод, жара не щадила посадок и на личных участочках, на заднем дворе.

Я шла с собрания уставшая и опустошенная, опять экономить и выкраивать. Но ещё больше меня обеспокоило, что на встрече были все, даже дети, не было только мужа, и сейчас, подходя к дому, я видела, что свет не горит. От этого в душе завозилось ещё полностью не сформировавшееся предчувствие чего-то нехорошего.

Зайдя, я обошла все комнаты, подгоняемая этим ощущением, что-то изменилось, но это что-то ускользало от моего взора. Я устало опустилась на стул в кухне. Сегодняшний день вымотал меня: тяжелая работа на холодном ветру, потом собрание, с такими нерадостными новостями, что может быть хуже? Я взглянула на стол. Там лежал простой лист, вырванный из моего блокнота и сложенный пополам. Я представить не могла, что там написано, но чувство беспокойства усилилось. Некоторое время я просто смотрела на него, пока, собираясь с мужеством, чтобы развернуть его: