Том 2. Стихотворения

Море всех морей

К литургии шел сильный царь Волот, Все прослушал он, во дворец идет. Но вопрос в душе не один горит. Говорит с ним царь, мудрый царь Давид. «Ты уж спрашивай, сильный царь Волот, На любой вопрос ум ответ найдет». И беседа шла от царя к царю. Так приводит ночь для людей зарю. – «Где начало дней? Где всех дней конец? Городам какой город есть отец? Кое древо – мать всем древам земным? Кою травам мать мы определим? И какой старшой камень меж камней? Птица между птиц? Зверь между зверей? Рыба между рыб? Озеро озер? Море всех морей? Всех степей простор?» Так-то вопрошал сильный царь Волот, Мудрый царь Давид речь в ответ ведет. – «Где начало дней, там и дней конец, Их связал в одно вышний наш Отец. Свет идет во тьму, тьма ведет во свет, Большее понять – разума в нас нет. Город городов – строится в умах, Радость в нем – свеча, свет во всех домах, Там сады для всех, все цветы есть в нем, Водоемы бьют, с башней каждый дом. Кипарис есть мать всем древам земным, Кипарис родит благовонный дым, В час, как дух у нас посвящен мольбам, Фимиам его дышит в храмах нам. А всем травам мать есть плакун-трава, Потому что грусть в ней всегда жива, И приходит год, и уходит год, А в плакун-траве все слеза цветет. Камень камням всем – огневой рубин, В нем святая кровь, в нем пожар глубин, Перед тем как новь распахать для нас, Нужно сжечь леса в самый жаркий час. Птица птицам всем есть морской Стратим, Взор его – огонь, а перо – как дым, Он крылом своим обнимает мир, Всех живых зовет на всемирный пир. Зверь зверей земных есть единорог, На скрещенья он всех земных дорог, И куда нейди, все придешь к нему, И узнаешь свет, миновавши тьму. Рыба между рыб кит есть исполин, Возлюбивший ночь и испод глубин, Двух сынов родил исполинский кит, И на них на трех весь наш мир стоит. Озеро – отец всех земных озер – Есть зеркальный круг между снежных гор, Кто на высь взойдет, глянет в тот затон, Весь увидит мир как единый сон. Степь степей земных, Море всех морей – В помыслах людских, в сердце у людей, Кто в зеркальный круг заглянул в мечте, Вечно он в степи, в Море, в Красоте».

Видение царя Волота

Был велик тот день, и светла заря, Как сошлись у нас сорок два царя. Всех могуче был светлый царь Волот, А вторым за ним царь Давид идет. И сказал Волот: «ОН цари людей! Что вам виделось в темноте ночей? Вы поведайте, чем ваш сон живет?» – Но молчат цари И рече Волот: – «А мне снилося, и таков мой сон. Будто свет горит нам со всех сторон, От Востока встал, и зажег весну, Светорусскую озарил страну. И с полуденной стороны, светло, Древо-золото до Небес взошло, А на дереве кречет-бел сидит, А в ногах ею позвонок звенит Кто из вас, цари, изъяснит мне сон?» – И сказал Давид, был он царь учен: – «Государь ты наш, первый царь Волот, Сон твой сбудется, сон твой жизни ждет. Солнца красный свет, алый луч весны – То начальный Град для родной страны. Светорусская эозгорит земля, Кровью вскормятся все луга-поля. Как восточные облака горят, Городам земным вспыхнет первый Град, Светорусский Град, где не будет тьмы, Где блеснут сердца, возгорят умы, Древо-золото – тех умов оплот, Тех сердец расцвет, что светло цветет. Кречет-бел на нем – белизна души, Позвонок всем нам говорит. Спеши, Поспешите все, всех зовет тот звон, В нас да сбудется златоцветный сон». – И задумались сорок два царя, И раскинулась широко заря, И светло горит первый царь Волот, И во все края жаркий свет идет.

Три неба

Три Неба ведали прапрадеды мои, Индийцы, слившие лукавый ум Змеи С великой кротостью в превратном бытии. И Небо первое сияет белизной, Второе – синею недвижною волной, А третье – золотом, бессмертьем, глубиной. По Небу первому проходят облака, По Небу синему в моря идут века, Даль Неба вечного для слова высока. Мы млеком облачным питаем детский глаз, Лазурь застывшая усталых нежит нас, А свет бессмертия целует в смертный час. И если золото бездонной высоты Неописуемо в словах людской мечты, Все ж сердцу ведомо, что там цветут цветы. Асватта-дерево, основа всех миров, Растет развесисто, не ведая ветров, Кругом Вселенная – один безмерный ров. С Асватты капает амрита, свежий мед, В зеленых вечностях целебность трав цветет, И солнца новые здесь зачинают ход. Две птицы вещие сидят вверху всегда, Одна из них клюет румяный цвет плода. Другую разглядеть нельзя нам. Никогда.

Чернобыль

Шел наймит в степи широкой, Видит чудо: Стая змей Собралась, свилась, как лента, как дракон зеленоокий, В круг сложилась океанский переливчатых огней, В средоточьи, на свирели, колдовал им чародей. И наймит, поверя чуду, что свершалося воочью, Подошел к свирели звонкой, к змеевому средоточью, К чаровавшему, в безбрежном, степь и воздух, колдуну. Змеи искрились, свивались, Звуки флейты раздавались, Цепи дня позабывались, Сон слагался, утончая длинно-светлую струну. И наймит, хотя был темным, И несведущим в вещах, Увидал себя в огромном Море, Море всеедином, слившем день и ночь в волнах. И наймиту чудно стало, Умножались чудеса. Степь сияньем изумрудным говорила, гул рождала, И от травки к каждой травке возникали голоса. И одна из трав шептала, как быть вольным от болести, И другая говорила, как всегда быть молодым, Как любить и быть любимым, как избегнуть лютой мести, И еще, еще, и много, возникали тайновести, И всходил как будто к Небу изумрудно-светлый дым. В скудном сердце у наймита Было радостно-легко. Океанское раздолье было счастием повито, И певучий звук свирели разносился далеко. Так бы вечно продолжалось, счастье видится воочью Подходящим в звуках песни к змеевому средоточью, Да на грех наймит склонился, вырвал стебель чернобыль, Приложил к губам тот стебель – и внезапно все сокрылось, И наймит лишь степь увидел – лишь в степи пред ним крутилась, И, кружася, уносилась та же, та же, та же пыль.

Наваждение (Владимирское предание)

Жил старик со старухой, и был у них сын, Но мать прокляла его в чреве. Дьявол часто бывает над нашею волей сполна властелин, А женщина, сына проклявшая, Силу слова не знавшая, Часто бывала в слепящем сознание гневе. Если Дьявол попутал, лишь Бог тут поможет один. Сын все же у этой безумной родился, Вырос большой, и женился. Но он не был как все, в дни когда он был мал. Правда, шутил он, играл, веселился, Но минутами слишком задумчив бывал. Он не был как все, в день когда он женился. Правда, весь светлый он был под венцом, Но что-то в нем есть нелюдское – мать говорила с отцом. И точно, жену он любил, с ней он спал, Ласково с ней говорил, Да, любил, И любился, Только по свадьбе-то вскорости вдруг он без вести пропал. Искали его, и молебны служили, Нет его, словно он в воду упал. Дни миновали, и месяцы смену времен сторожили, Меняли одежду лесов и долин. Где он? Нечистой-то ведомо силе. И если Дьявол попутал, тут Бог лишь поможет один. В дремучем лесу стояла сторожка. Зашел ночевать туда нищий старик, Чтоб в лачуге пустой отдохнуть хоть немножко, Хоть на час, хоть на миг. Лег он на печку. Вдруг конский послышался топот. Ближе. Вот кто-то слезает с коня. В сторожку вошел. Помолился. И слышится жалостный шепот: «Бог суди мою матушку – прокляла до рожденья меня!» Удаляется. Утром нищий в деревню пришел, к старику со старухой на двор. «Уж не ваш ли сынок», – говорит, – «объявляется?» И старик собрался на дозор, На разведку он в лес отправляется. За печкой, в сторожке, он спрятался, ждет. Снова неведомый кто-то в сторожку идет. Молится. Сетует. Молится. Шепчет. Дрожит, как виденье. «Бог суди мою мать, что меня прокляла до рожденья!» Сына старик узнает. Выскочил он. «Уж теперь от тебя не отстану! Насилу тебя. я нашел. Мой сынок! Ах, сынок!» – говорит. Странный у сына безмолвного вид. Молча глядит на отца. Ждет. «Ну, пойдем». И выходят навстречу туману, Теплому, зимнему, первому в зимней ночи пред весной. Сын говорит: «Ты пришел? Так за мной!» Сел на коня, и поехал куда-то. И тем же отец поспешает путем. Прорубь пред ними, он в прорубь с конем, Так и пропал, без возврата. Там, где-то там, в глубине. Старик постоял-постоял возле проруби, тускло мерцавшей при мартовской желтой Луне. Домой воротился. Говорит помертвевшей жене: «Сына сыскал я, да выручить трудно, наш сын подо льдом очутился. Живет он в воде, между льдин. Что нам поделать? Раз Дьявол попутал, тут Бог лишь поможет один». Ночь наступила другая. В полночь, в лесную сторожку старуха, вздыхая, пошла. Вьюга свистела в лесу, не смолкая, Вьюга была и сердита и зла, Плакалась, точно у ней – и у ней – есть на сердце кручина. Спряталась мать, поджидает, – увидит ли сына. Снова и снова. Сошел он с коня. Снова и снова молился с тоскою. «Мать, почему ж прокляла ты меня?» Снова копыто, подковой звеня, Мерно стучит над замерзшей рекою. Искрятся блестки на льду. «Так Ты пришла Так иди же за мною» «Сын мой, иду!» Прорубь страшна Конь со всадником скрылся. Мартовский месяц в высотах светился. Мать содрогнулась над прорубью. Стынет Горит как в бреду. «Сын мой, иду!» Но какою-то силой Словно отброшена, вьюжной дорогою к дому идет. Месяц зловещий над влажной разъятой могилой Золотом матовым красит студености вод. Призрак! Какую-то душу когда-то с любовью ты назвал здесь милой! Третья приблизилась полночь Кто третий к сторожке идет? Мать ли опять? Или, может, какая старуха святая? Старый ли снова отец? Нет, наконец, Это жена молодая. Раньше пошла бы – не смела, ждала Старших, черед соблюдая. Ночь молчала, светла, С Месяцем порванным, словно глядящим, Вниз, к этим снежно-белеющим чащам. Топот О, топот! Весь мир пробужден Этой звенящей подковой! Он! Неужели же он! «Милый! Желанный! Мой прежний! Мой новый!» «Милая, ты?» – «Я, желанный!» – «За мной!» «Всюду!» – «Так в прорубь». – «Конечно, родной! В рай или в ад, но с тобою. О, не с чужими людьми!» «Падай же в воду, а крест свой сними» Месяц был весь золотой над пустыней Небес голубою. В бездне глубокой, в подводном дворце, очутились и муж и жена. Прорубь высоко-высоко сияет, как будто венец. И душе поневоле. Жутко и сладко. На льдяном престоле Светлый пред ними сидит Сатана. Призраки возле различные светятся зыбкой и бледной толпою. «Кто здесь с тобою?» «Любовь Мой закон». «Если закон, так изыди с ним вон. Нам нарушать невозможно закона». В это мгновение, в музыке звона, В гуле весенних ликующих сил, Льды разломились. Мартовский Месяц победно светил. Милый и милая вместе вверху очутились. Звезды отдельные в небе над ними светились, Словно мерцанья церковных кадил. Веяло теплой весною. Звоны и всплески неслись от расторгнутых льдин. «О, наконец я с тобой!» – «Наконец ты со мною!» Если попутает Дьявол, так Бог лишь поможет один.

Тайна сына и матери

Тайной скрыты все рожденья, Тайной скрыта наша смерть. Бог, спаси от искушенья, И возьми нас после смерти в голубую твердь. Вот, выходит мать из терема, и вся она – кручина, Черным шелком обвила она дитя, родного сына, Положила на кораблик, и пустила на Дунай. «Уплывай, судьба, в безвестность Горе! Дитятко, прощай». Чтобы страшного избегнуть, по волнам дитя пустила, Обливаяся горючими слезами, говорила: – «Ах, ты тихий Дунай, Ты сыночка принимай, Ты кораблик этот новый потихоньку колыхай. А ты, быстрая вода, Будь ему сестрой всегда. А ты, желтый песок, Береги его, как золото не раз ты уберег. Вы, леса, вы не шумите, Мово сына не будите». Плачет мать. И будет плакать. Жаль ребенка своего. Страшный рок ей был предсказан Ускользнет ли от него? Двадцать лет прошло, неполностью. До тихого Дуная За водой вдова из терема выходит молодая. Пристает корабль, на палубе красивый молодец, Он рекой, лесами выхолен, зовут его Донец. «Эй, пригожая вдова, куда идешь ты?» – «За водою». «Любишь ли Донца, скажи мне? Обвенчаешься со мною?» «Я люблю Донца, красив он. Обвенчаюся с Донцом». Вот сидят. Вино и мед тут. Были, были под венцом. То, что тайно, станет явно. Незабвенные есть знаки Горек мед, вино не пьяно. Боль огнем горит во мраке. «Что же это? Как же это? Как же быть на свете нам? Мать, поди и утопися. Я же в лес пойду к зверям». Полно, темные. Постой ге, сердцу больно Нет вины на вас, когда вина невольна. Если страшное вам было суждено, Помолитесь, канет темное на дно. А Дунай течет, до Моря убегая, И Дунаю мать родная – глубь морская. Из морей река по капле собралась, До морей идут все реки в должный час. Ах, Дунай ты, Дунай, Ты меня не потопляй, Плачу я, мое ты горе потихонечку качай. А ты, светлая вода, Будь душе сестрой всегда. А ты, желтый песок, Золотись в свой должный срок. А вы, темные леса, Вы шумите, говорите, ухожу я в Небеса. Всем они открыты нам, Есть скончанье всем путям. Мир, прощай. Ах, Дунай ты, Дунай, тихий плещущий Дунай!

Горе

В воскресенье матушка замуж отдала, В понедельник Горе привязалось к ней. «Ты скажи мне, матушка, как избегнуть зла? Горе привязалося, помоги скорей. Я от Горя спрячуся в темные леса, Там поют привольные птичьи голоса». Горе вслед бежит за ней, Горе говорит: «Лес срублю, тебя найду Чу, как лес шумит». «Ты скажи мне, матушка, мне куда идти? Может, я в полях смогу свой уют найти?» Горе вслед идет за ней, Горе говорит: «Все поля серпом прижну, рожь не защитит». «Ты скажи мне, матушка, где укрыться мне? Я пойду в зеленый луг, он цветет во сне». Горе вслед идет за ней, Горе говорит: «Я скошу зеленый луг, луг изменит вид». «Ты скажи мне, матушка, как развеять тьму? В терем я высок пойду, спрячусь в терему». Горе вслед идет за ней, Горе говорит: «Терем я высок зажгу, терем твой сгорит». «Ты скажи мне, матушка, где же скрыться мне? В горы я круты пойду, скроюсь в вышине». Горе вслед идет за ней, Горе говорит: «Я червем совьюсь, не тверд пред червем гранит». «Ты скажи мне, матушка, где же отдых мне? В землю я сыру пойду, скроюсь в глубине». Горе вслед идет за ней, заступом стучит, Стало, рассмеялося, роет, говорит: «Дочь моя родимая, я тебе ведь мать, Ты сумела, доченька, горе горевать».

Добрыня и смерть

Поехал Добрыня в домашнюю сторону. Закручинился. Хочет домой. Попадалася Смерть на дороге престрашная. Говорит, покачав головой: «Полно ездить по свету, и кровь лить напрасную, кровь невинную в мире струить». А Добрыня ей: «Ты-то кто? Царь ли, царевич ли? Иль изволишь ты витязем быть?» Отвечает ему: «Я не царь, не царевич я, и не витязь. Я страшная Смерть». «Ай ты страшная Смерть, как мечом я взмахну своим, твою голову вскину на твердь!» «Эй Добрыня, поспей с белым светом проститися, выну пилья, засветят, звеня, Подсеку, эти пилья – невиданно-острые, подсеку, упадешь ты с коня». Тут взмолился Добрыня: «Ой Смерть ты престрашная! Дай мне сроку на год и на два, За грехи попрощаться, за силу убитую, и о крови промолвить слова». «Я не дам тебе воли на час на единственный». – «Дай же сроку на этот лишь час». «На минуту одну, на минуту не дам его». – И минута иная зажглась. Подсекла она молодца страшными пильями, и еще, и еще подсекла. И упал тут Добрыня с коня изумленного. И душа из Добрыни ушла.

Стих о горе

Отчего ты, Горе, зародилося? Зародилось Горе от земли сырой, Из-под камня серого явилося, Под ракитой спало под сухой. Встало Горе, в лапти приобулося, И в рогожку Горе приоделося, Повязалось лыком, усмехнулося, И близ добра молодца уселося. Смотрит, видит молодец: не скроешься. Серым зайцем в поле устремляется. «Стой, постой», тут Горе усмехается, «В западне моей», мол, «успокоишься». Да, не так легко от Горя скроешься. Он в реку уходит рыбой-щукою. «Будет невод молодцу наукою, В частой сети скоро успокоишься». Смотрит, видит молодец: не скроешься. В лихорадку он, да во постелюшку. «Полежи, ты день лежи, неделюшку, Полежишь в горячке, успокоишься». Смотрит, что ж, и в бреде не укроешься? Застонал тут молодец в лихой тоске. Знать, один есть отдых – в гробовой доске. Горе заступ взяло: «Успокоишься». Жизнь возникла, жизнь в земле сокрылася. Тут и все. А Горе усмехается. Из-под камня серого родилося. Снова к камню серому склоняется.

Стих про Онику воина

Это было в оно время, по ту сторону времен. Жил Оника, супротивника себе не ведал он, Что хотелося ему, то и деялось, И всегда во всем душа его надеялась. Так вот раз и обседлал он богатырского коня, Выезжает в чисто поле пышноликое, Ужаснулся, видит, стречу, словно сон средь бела дня, Не идет – не едет чудо, надвигается великое. Голова у чуда-дива человеческая, Вся повадка, постать-стать как будто жреческая, А и тулово у чуда-то звериное, Сильны ноги, и копыто лошадиное. Стал Оника к чуду речь держать, и чудо вопрошать: «Кто ты? Царь или царевич? Или как тебя назвать?» Колыхнулася поближе тень ужасная, Словно туча тут повеяла холодная: «Не царевич я, не царь, я Смерть прекрасная, Беспосульная, бесстрастная, безродная. За тобою». – Тут он силою булатною Замахнулся, и на Смерть заносит меч, – Отлетел удар дорогою обратною, Меч упал, и силы нет в размахе плеч. «Дай мне сроку на три года. Смерть прекрасная», Со слезами тут взмолился Воин к ней. «На три месяца, три дня» – мольба напрасная – «Три минутки». – Счет составлен, роспись дней. Больше нет ни лет, ни месяцев, ни времени, Ни минутки, чтоб другой наряд надеть. Будет. Пал Оника Воин с гулом бремени. Пал с коня. Ему мы будем память петь.

Отчего перевелись витязи на Руси

То не ветры в Небе слеталися, То не тучи в Небе сходилися, Наши витязи в бой собиралися, Наши витязи с недругом билися. Как со всею-то волей охотною Развернули размашистость рьяную, Потоптали дружину несчетную, Порубили всю силу поганую, Стали витязи тут похвалятися, Неразумно в победе смеятися, Что, мол, плечи могутны все биться хотят, Кони добрые не уходилися, И мечи-то их не притупилися, Нам нездешнюю силу давай, говорят, И с нездешнею силой мы справимся, Да и так ли мы с ней позабавимся Только слово такое промолвил один, Как явилися двое воителей, Только двое, не полчище вражьих дружин, Но воителей, не говорителей И воскликнули «Вступим-те, витязи, в бой, Пусть вас семеро, нас только двое» Не узнали воителей витязи, в этой минуте слепой, Разгорелося сердце в груди ретивое, Жажда биться в крови горяча Налетел тут один на воителей, светят глаза огневые, Разрубил пополам их, с плеча, Стало четверо их, все четыре – живые. Налетел тут другой, и испробовал силу меча, Разрубил пополам, стало восьмеро их, все – живые. Налетает тут третий, и очи горят огневые, Разрубил пополам молодецким ударом с плеча, Стало вдвое их больше, идут, все идут, все – живые. Тут все витязи бросились эту дружину рубить, Размахнутся – где недруги, вдвое им быть, Надвигаются, грозно-немые И безвестная сила растет и растет, Все на витязей с боем идет. И не столько уж витязи борются тут, Как их добрые кони копытами бьют. А безвестная рать все растет и растет, Все на бьющихся витязей с боем идет. Разрастаются силы, и грозны, и жутки Бились витязи ровно три дня, три часа, три минутки, Намахалися плечи могутные их, Притупились мечи их булатные, Уходилися кони в разбегах своих, Утомили удары возвратные. А безвестная рать все растет и растет, Все на бьющихся витязей с боем идет. Испугались бойцы тут могучие, Побежали к горам, Побежали к пещерам, к ущельям, где чащи дремучие, Подбежит один витязь к горе – и останется там, каменеет, Подбегает другой и, как камень, причтется к камням, Третий, все, – подбежит изумленный – немеет. С этих пор на Руси уже более витязей нет, С этих пор в сумрак гор углубиться не всякий посмеет, Странен глыб их узор, и таинственный свет Над провалами часто белеет.