Том второи
Шрифт:
Это уже начиналось горе.
Глупое горе, простое, как плед,
как тишина или слово "или".
Горе, ненужное, как обед,
если тебя перед ним убили.
Помнишь ли, душу в ладонях держал.
Помнишь ли, гладил губами спину.
– Горькое горе солило кинжал,
не успевая из раны вынуть.
То ли мне глобус вдруг сделался мал.
То ли земля превратилась в море.
Ты ничего, ничего не сказал.
Это уже говорило горе.
* * *
Включаю
Он больше не плачет.
Совсем как ребенок, больной лейкемией.
Он больше не нужен.
Он больше не значит,
но хочется, чтобы
его не забыли.
Я еду на запад.
И больше не в моде
Рембо,
дневники
и породистый виски.
Я еду на запах.
Высокоугоден
любой,
не деливший молчанием миску.
Я еду на запад.
Печаль амплитудна,
как "Поиск сети" или в легкое снизу.
Мобильник молчит, отдавая секундам
тепло,
не ушедшее
на
перевызов.
* * *
Любовь – это чувство, которое не или недопроходит.
Похоже на страх. Или будто тебя обокрали.
Ты мне не звонишь. И твое отражение вроде
пятна
расплывается в каждом моем Зазеркалье.
Любовь – это боль, у которой не ищут открытий.
Настолько банально, что хочется плакать на скорость.
Ты мне не звонишь. И вступивший в реакцию литий
ничто по сравнению с ночью, разменянной порознь.
И капельки пота. И взглядом прохожих касаясь,
Ловлю осуждение мало и вряд ли знакомых.
Ты мне не звонишь. – Но я месяц уже просыпаюсь
от каждого скрипа внутри моего телефона.
* * *
Мертвое сердце стоит дороже.
Мертвое сердце – мертвая кожа.
Ороговело – и овдовело.
Сколько мишеней
снилось прицелу!
Сколько лишений,
дел неотложных…
Мертвое сердце:
мертвый
не
должен:
– не вспоминать, встретившись утром;
– не забивать стрелок кому-то;
– не целовать щек под предлогом.
(Мертвого – там – ранить не могут!)
Мертвому –
жить.
В полдень –
ложиться.
В розовость губ –
привкус больницы.
Вместо ушей—
куст вермишели.
(Мертвому – здесь – выжить дешевле!)
И в аккурат – к сердцу – платочек!
чтобы
не знать,
как
кровоточит!
* * *
И я засыпаю. И я забываю Имя.
Мне снится Дантес и его пробивная меткость.
И хочется выпить. – Точнее, запить другими
твое неналичие или свою нелепость.
От этого тошно:
от мыслей, разлитых мимо,
от глупых таблеток,
от сна,
от плохого чая.
И хочется вымыть. – Точнее, отмыть от грима
последнюю
душу, которой уже не чаю.Иллюзия выжить похожа на смену дома.
На старую обувь.
На пластырь, когда упала.
…И я засыпаю.
И кажется не_знакомой
двуспальная площадь остывшего одеяла.
* * *
Чашку разбили.
Локтем.
Нечаянно.
Долго осколки мечтали склеиться.
Плакал фарфор.
Даже розы чайные
ныли от мелкой такой безделицы.
Чашку – разбили.
Купили – новую.
Красными маками в желтом кружеве.
Новую чашку внесли в столовую.
Весело чаем ее утюжили.
Новую чашку ласкали-нежили.
Но не любили.
Хотя – лелеяли.
Ей не хватало той старой трещины
чашки, которую не заклеили.
2006
Автопилот
maxi-single
Настоящая любовь между двумя
людьми всегда в конце концов включа-
ет в себя множество способов причи-
нить настоящие страдания.
Урсула Ле Гуин – «Левая рука тьмы»
* * *
Поговори со мной.
Мне очень плохо.
От Горького,
От эха за спиной.
От вечности, от вечера, от вдоха,
От выдоха и от себя самой.
Поговори со мной,
мне слишком мало
уже перенесённых разберих.
не выбрала, поскольку выбирала
не для того, не тех и не таких.
Поговори со мной!
Скажи хоть что-то.
Какой-нибудь привет» или «пока».
Дрожу.
Дышу.
Подсчитываю льготы
на право предпоследнего звонка.
* * *
Ходит по кухне и говорит мне:
"Не умирай. Это так не модно"
По телевизору стонет Бритни,
на мониторе повисли "Окна".
– Хочется выть…
– Так повой, лапуля.
Хочется бросить – с балкона в осень.
После поймать.
От избытка дури
долго лечить, чтобы снова бросить.
Каждая ночь
как начало рая.
Все остальное – спагетти-вестерн.
Не отпускаю.
Не отпускает.
– Честно не будешь?
– Конечно, честно.
* * *
Задохнись от наркотиков.
Или от скуки.
Все равно не найдёшь свой потерянный мир.
Я смотрю на твои волокнистые руки
и уже не пугаюсь наличию дыр.
Я смотрю на глаза,
дорогие до смерти.
Каждый отблеск огня по-особому лжив.
Я уйду.
Ты уйдёшь.