Том второи
Шрифт:
Длинные мысли
И это страшно.
Страшно.
Ты понимаешь?
Лопнет пружина.
Винт соскользнет.
Живой
станет прозрачным.
Время сотрет, как Vanish,
каждое пятнышко, сброшенное тобой.
И это грустно.
Вряд ли ты был живее,
чем фотография.
Вряд ли уметь хотел.
Что-нибудь чистое.
Яркое, как Гилея.
Что-нибудь честное.
Горькое, как Бодлер.
Весь этот полдень-мир
с
с бомбами,
бабами,
клубами
(все дела)
стоит гораздо меньше твоих депрессий.
Нет никакой поэзии.
Умерла.
Телефонограмм
Телефонные баллады одинаковы.
Я пролистываю память: то ли? так ли?
Всё спасенное похоже на Иакова.
Всё погибшее похоже на спектакль.
(Вместо эпиграфа)
(переговорный)
Я листаю тебя. Листаю!
Так листают – слова и листья.
Так листают – листы и дали.
Так по снегу походкой лисьей
отпечатывают печали.
– Ты любила меня?
– Едва ли.
– Ты простила меня?
– Не слышу.
Телефонная трубка:
Тише!
Ты не смей выдавать обиды,
Ты не смей говорить…
– ...А Лида
поменяла уже восьмого… (*)
(Ненавижу все это!)
88
– …Рома,
а когда ты приедешь к маме?… (**)
– Замолчите!
– Молчите сами!
Посредине гудков и будок,
каблуков,
кошельков,
покупок,
посреди чужеродной пыли
я листаю тебя – навылет!
(мобильный)
– Почему ты молчишь?
– Так… Просто…
– Ты не хочешь…
(Словами льёт.
а внутри – ледяная россыпь:
почему,
почему – её?)
– Почему?
– Я ошибся...
– Хватит!
– Я люблю тебя. Я – твоё.
Тишина.
И по трубке каплет
надоевшее всем враньё.
(домашний)
Перезванивает.
– Простите,
можно Женю?
– Уже нельзя.
Посреди телефонных нитей
потерялась.
– А если я…
– Перестаньте звонить!
Мне больно.Больно!
Больно!
– А мы могли б…
– Убирайся.
Я всем довольна.
И короткое:
пииииип
(послезвоние)
Звонки – закончились.
Стихи – закончатся.
Осталась память
и оди-
ночество.
Осталась память
и ожи-
дание.
– Не надо…
– Надо!
Привычка давняя.
– Не-надо!
– Надо!
привычка древняя!
Единым адом
в едино-
временье!
Единой нитью
навеки связаны.
Звонки – звоните!
Стихи приказаны!
Около 14 января 2006 года
Примечания.
(*) – голос из кабинки 7.
(**) – голос из кабинки 9.
Маленькая трагедия
Д.Д.
* * *
Ничего уже жизнь не лечит.
Вместо вывиха новый сгиб.
Знаю, снимет другой Предтеча
с головы моей ржавый нимб.
Я останусь лежать обломком
в обветшалом сыром бреду.
Нагулявшись по края кромке,
я когда-нибудь в рай сойду.
И земли ледяное платье
натянув на судьбы костер,
я пойму, что не знала братьев,
как не знаю теперь сестер.
Шестое февраля. Вокзал.
А ты не заметил, меня уже нет.
Иду потихоньку, как дождь или снег.
А рядом
английский,
ангина
и запах
Chanel' и,
шинелей
и в елочных лапах
остатки тепла и остатки комет.
А ты не заметил, меня уже нет.
А в сердце
печаль
обвенчать
не успели.
Так странно,
так радостно
пахнут метели.
– Так дымно гореть в кожуре сигарет…
А ты не заметил, меня уже нет.
А возле
морозным
распяты узором
все небыли,
были,
какие-то ссоры…
И все притворялось. – Один турникет
по-прежнему знал, что меня уже нет
* * *
Жду.
Дожидаюсь.
Минутами как
лезвием
сердце лижет.
По лестничной клетке ползет сквозняк.
Думает,
я не вижу.
Пальчики.
Пол.
Половина часа.
Ты уже где-то близко.
В глазах зажигалась и гасла гроза
компактней
компактного диска.
В глазах зажигалась и гасла жара.
Без – правильно. Без – утомимо.
Ждала – дожидалась.
Ждала – жила.
А все остальное – мимо.
* * *
Помнишь ли, вечер был душен и ал.
Помнишь ли, рук не скрестили двое.
Ты ничего, ничего не сказал.