Том второи
Шрифт:
– Не болеть.
– Не жалеть.
– Не влюбляться.
– Не думать.
Продавая себя за шмотьё и обед.
Максу Волошину – от меня
Тети.
Дяди.
Бляди.
Дети.
Чайхана чадит кофейней.
– Макс, пожалуйста, не верьте.
Это место коктебельней
даже сотни "Коктебелей"
Сердолик приклеен к шее,
как линолеум к
Нео-
недо-
пере-рожи
в диалогах:
"…Я потею…"
"…Двести баксов за неделю…"
"…Сколько стоит ваша дама ?… "
"…Эй, козел, уйди с дивана…"
"…Елы-палы! Дайте спичек "
"…Щас бы пару медсестричек…"
Разлетелись!
Слишком долго
отдыхают скал копыта.
– Макс,
хотите,
я двустволку
подарю вам для защиты?!
Герр-маника
У меня был знакомый по имени Отто Бисмарк.
Он носил меховые тапочки.
Плавал по воскресеньям.
Любил попугаев.
Ругался с женой до визга.
И никогда не ездил в страну Рас-с-сею.
Я ему говорила:
Mein Lieber!
my Darling Отто,
ну бросьте вы к черту свою малокровную Frau!
А он отвечал мне, что нужно любить кого-то,
включал мп3 и прощал под напевы НАУ.
И так было больно смотреть на него, влюбленной.
Вбивая под кожу раствор из породы камфор.
Я век умирала, а после другой знакомый
в любви признавался цитатами Mein Kampf'a.
Ирреландия
Видишь вокзал,
на котором можно в Индию Духа купить билет?
Н.В.Гумилев
Вспомню Ирландию.
Буду гадать на трилистник.
Потчевать Джойса своим интернет-переводом.
В городе А. не рождаются люди и виснет
каждое слово, как ниточка водопровода.
В городе Б будут лица привычно томиться,
В городе В будут чуда ждать или трамвая.
Вспомню Ирландию.
Недопостигнув Улисса.
Может, поэтому лучше его понимая.
Выдумав жизнь, как песок в человеческих лапах,
Бог перепишет сюжет в корневой директорий.
Вспомню Ирландию.
Цвет её, форму и запах.
Не повстречав ни одну из её территорий.
«Я человек с двадцатилетним стажем»
Я человек с двадцатилетним стажем.
Да будет Бог к писателям пристрастен!
Моих ошибок путь многоэтажен,
поэтому особенно прекрасен.
Многоэтажен, но немногословен.
Мой путь – он мой, каким бы ни был он.
Среди чудес мобильных колоколен
и жидкокристаллических икон
спешит.
Хрипит,
прокладывая шпалы.
Ползёт неопалимой целиной.
Мой
путь один: других путей немало.Мой путь один – поэтому он мой.
Был вечер
Был вечер как холодный виноград.
Плыл разговор в расставленные ровно…
Ты не был ни смущен, ни виноват,
но лучше бы ты чувствовал виновным.
Был вечер как примятый апельсин.
Как теплоход, застуканный отливом.
Мне сложно находиться на один…
И привыкать.
И выглядеть красивой.
Мне сложно.
Из незапертых дверей
глядит туман.
И память привирает.
– Не приручай ни женщин, ни зверей.
От этого обычно умирают.
«Из тишины превращаясь в чужую вину»
Из тишины превращаясь в чужую вину.
Из темноты выпрямляясь в подобие Бога.
Чаще и чаще мне кажется, что не пойму,
в нынешний раз куда выведет эта дорога.
Резала пальцы и прятала кровь в рукаве.
Мятым стеклом по рецепту талантливой группы.
Поиск себя только Rambler'у будет внове.
Мне же учиться искать по-хорошему глупо.
В данном контексте "хорошее" – жертва всего: жатву души Комбайнер совершает по кругу.
Каждый в другом убивает себя самого:
два близнеца, ненавидящих сходство друг друга.
«Как вы осиротели: люди, книги»
Как вы осиротели: люди, книги,
меня по недосмотру не добив.
Кармен гадала глупому Цуниге,
а Гончаров дописывал "Обрыв".
Белел туман, застенчивый, как парус.
Волхвы бутыль делили на троих.
Своей судьбы ни капли не осталось.
Осталось жить приметами других.
Живут часы. И степь. И лист больничный.
На шеях нив живой дрожит ледок.
Душа ушла не пойманной с поличным,
но был побег ей, видимо, не впрок.
На жизнь поэтов
Нет у поэта ни пола, ни пола.
Первый – животный.
Второй – не помыли.
В вечность сползают стихи-приговоры,
не замечая, что этим убили.
Гибнут друзья, превращаясь в знакомых
или в живущих в Сети астронавтов.
Гибнет любовь под воздействием сонных,
старых и плохо вменяемых фактов.
Жизнь погибает!
Всеместно!
Всечасно!
Жизнь подменили движением ловким.
Нет у поэта ни горя, ни счастья.
Есть только томик в посмертной трактовке.
«Мне нравится, что ты темноволос»
Д.Д.
Мне нравится, что ты темноволос.
Теряешь всех, включая дни недели.