Том второи
Шрифт:
Мне нравится, что кукольный Христос
распят в твоем – почти красивом – теле.
Распят – вдвоем.
В театре простыней.
Кому ты врешь, что мир твой совершенен?
Мне нравится свою ладонь к твоей
прижать-примять, как голову к коленям.
Мне нравится твоя хмельная дрожь.
И ревность. И пропахшая футболка.
Я знаю – никуда ты не уйдешь.
А если и уйдешь – то не надолго.
Плюс-минус (человек)
Внутри
рождается боль и живет, как простой подорожник.
И ты понимаешь, что снова нащупал предел,
пройдя сквозь который вернуться уже невозможно.
А бабочка-совесть продолжит кружить и болтать.
И белыми крыльями не защищая от света,
твой раненый ангел оставит тебя подыхать,
и ты ему будешь почти благодарен за это.
И тонкие дни, прорастая стена за стеной,
Легонько задушат в своей паутинной пустыне.
И ты понимаешь, что вечность не станет иной
Плюс-минус гореть
все равно что
плюс-минус остынуть.
музЫчность
На самом деле муза длинношеяя,
Как Белла Ахмадуллина.
Извне
слова приходят в виде приглашения,
как пропуск к нескончаемой весне.
Давно бытует музы двуязычие:
слова-музей – и музыка из слов.
И жжет, и ржет,
довольна неприличием,
как маечка с нашивками fuck off.
Есть что-то в ней от древней бухгалтерии:
проступки и прозрения в кредит.
С процентами оправдывать доверие
приходит бронзы звон или гранит.
И тем вдвойне поэты виноватее,
когда подделки замуж выдают.
Пусть пишут хрестоматии предатели.
К ним музы все равно не подойдут.
«Сложно быть упрямым самолетом»
Сложно быть упрямым самолетом,
неуклонно в гору стервенея.
Уходить в себя как на работу.
Закрывать перед собою двери.
Сложно быть блестящим и холодным.
Сложно для души достать запчасти,
Самого себя считая годным
для чего угодно, кроме счастья.
Сложно по ночам в свою кабину
приводить молчание и осень.
Молча гнуть летательную спину,
самолетность подвигов забросив.
А потом, проснувшись перед казнью,
улыбаться – призрачно и мнимо.
Жизнь для самолета – это праздник,
постоянно проходящий мимо.
Встречи по субботам
Четырнадцать граммов простых поцелуев.
И руко-творений.
И руко-скольжений.
Четырнадцать граммов – две маленьких пули.
Короткие игры прицела с мишенью.
Короткие правды – до ручки подъезда.
Короткие лжи – по нечетным неделям.
Держи меня чаще – мне это полезно.
Держи меня – еле
(Держи
меня) – еле…Твой дом-одиночка построен без лифта.
На взлетных полосках и звездных пружинках.
Как жаль!
Ты не путаешь дедушку Свифта…
Как жаль…
Ты не ловишь ладошкой снежинки.
Как жаль, ты не ездил к Лягушке-Царевне.
Не шел на дракона.
Не вел караваны.
Люблю тебя просто, как дети печенье,
Люблю тебя – остро, люблю тебя – странно.
Люблю тебя!
…лютебя…
…лютебя…
ливнем
накрою глаза твои
волосы
кожу.
Попытка "останься" – попытка "погибнем".
Люблю тебя больше, чем это возможно.
Реминисценции. Февраль.
В такие дни – выпрыгивать из окон
и небо лить в фаянсовые блюдца.
И быть дождем – и от дождя промокнуть.
и камнем быть – и камнем же вернуться.
В такие дни – ворочаться в постели.
не спать, не спать, не веря валерьяне.
Достать чернил и плакать в "Англетере", писать письмо Есениной Татьяне.
В такие дни – болтать как рыба, править
стекло души холодными руками.
И чувствовать, как память убивает,
как время умирает вместе с нами.
Кофе. Чай.
Я хожу босиком по кухне
Я пытаюсь поставить чайник.
Понимаю, что ты мне дорог.
Драгоценней дорог любых.
Я хожу босиком по кухне.
Чай налит.
Разговор случаен.
Понимаю, что вёсен сорок
прожила я за нас двоих
Я хожу босиком по кухне.
Я хожу босиком по кухне.
Я хожу босиком по кухне.
Бьется сердце в районе ног.
Я люблю тебя больше песен.
Я люблю тебя больше писем.
Я держу, как горячий бисер
на ладони твой каждый вдох.
Я хо-
жу.
Мне
до
жу-
ти
жарко.
Я дрожу, но уже реша…
– Кофе? Чаю?
– Души не жалко!
разреши мне тобой дышать.
Под колпаком
Нечитанной Сильвии Плат
Я под стеклянным колпаком.
Внутри (снаружи)
звери (люди)
переставляют на потом
попытки слов и пытки судеб.
Я под стеклом.
На мне колпак.
Я дел копировальных мастер.
Пишу – не то.
Живу – не так.
Не тот формат не тех причастий.
Кто –
тычет пальцами:
– Смотри!
Как нас смешно изображает!
Нет, ей не больно.