Тополята
Шрифт:
– Спасибо, Иван Ильич, вы можете идти… – А Кабулу велела: – Подойди сюда.
Он подошел, сунул в карманы кулаки.
– Вынь руки из карманов.
– Зачем?
– Затем, что здесь такие правила, – терпеливо объяснила замначальница.
Стараясь говорить спокойно и вежливо, Кабул объяснил:
– Посудите сами. Я ведь не просился к вам. Почему я должен выполнять ваши правила?
Она сказала прежним тоном:
– Потому что сейчас ты здесь. У нас свой режим. Ты обязан ему подчиняться.
– Почему?
– Потому что совершил злостное хулиганство
– Я не совершал!
– Выходит, и твои одноклассники, и милиция, и судья врут?
Он даже удивился:
– Конечно, врут! Разве не ясно?
– Мне ясно, что ты тертый калач. Вынь руки из карманов.
– Нет.
Он уже ничуть не был домашним мальчиком Владиком Переметовым. Был теперь Кабулом, и только Кабулом – с прежними интернатскими ухватками, которые вспомнились через два года. Но не только! Еще он был мальчиком, у которого, несмотря ни на что, есть мама. Замначальница этого не знала. Да если бы и узнала, не смогла бы понять.
Она пообещала все тем же благожелательным тоном:
– Владик Переметов. Боюсь, что свое пребывание у нас тебе придется начать со штрафного изолятора.
– Давайте, – кивнул он. – А кончить можно крематорием. Он у вас тоже есть?
– Я смотрю, ты ничего не боишься…
– Уж смерти-то никак не боюсь, – сказал Кабул. Потому что сейчас не боялся в самом деле. Впереди не было ничего. Была только мама, но Кабул знал, что она не покинет его и там.
Замначша глянула с интересом.
– Ты не знаешь еще, что бывают вещи хуже смерти.
– Вы и это умеете? – с пустотой в груди спросил Кабул. – Как в книжке «Остров сокровищ», да? «Через полчаса, кто останутся в живых, позавидуют мертвым…»
– Ты и в самом деле «сокровище»… Ну, ладно… – Она взяла трубку одного из телефонов: – Кто у нас там дежурный?.. Денис? Пригласи ко мне Дмитрия Дмитриевича!
Потом они ждали минуты две. Кабул смотрел на улицу сквозь зарешеченное окно. Кулаки из карманов так и не вынул.
Появился Дмитрий Дмитриевич. Худой, темноволосый, симпатичный, с полоской черных усиков.
– Слушаю, Анна Леонтьевна…
– Дима… Дмитрий Дмитриевич. Вот новичок. Из тех, кто полагают себя узниками совести…
– Показать, как он не прав?
– Нет, пока не надо. Скоро явится его мамаша, привезет вещи. Мало ли что… Пока просто оформите его, определите в третий отряд…
– Слушаюсь, Анна Леонтьевна… Идем, узник совести, будем вписывать тебя в обстановку…
Спорить было глупо. Кабул обошел красавчика Диму (так он назвал его про себя) и вышел в коридор.
– Надо говорить «до свиданья», – напомнила ему вслед Анна Леонтьевна.
– Обойдетесь, – сказал он через плечо.
Красавчик Дима дал ему оплеуху – не сильную, но звонкую. Кабул не удивился, он ждал чего-то такого. Отлетел к стене. Выпрямился и сказал в темные с поволокой глаза:
– Теперь я знаю, зачем буду жить.
– Зачем? – заинтересовался Дима.
– Затем, чтобы везде и всегда изничтожать таких, как вы…
– Не доживешь, – весело пообещал Красавчик. – Марш вперед… – Он рывком направил Кабула вдоль коридора и скоро впихнул в комнатку, где пахло одеколоном. И стояло кресло – вроде зубоврачебного. А у стеклянного
столика возился со звякающими инструментами грузный дядя в белом халате – лысый и улыбчивый. Обрадовался:– А, клиент!
Кабул ужаснулся заново. Если он чего и боялся пуще смерти, так это зубных врачей. Вообще-то он к боли был терпелив, но зубы… Однако Красавчик Дима сказал:
– Папа Юзя, привет. Обработай новосела под картошку.
Кабул ужаснулся пуще прежнего. Понял, что ему готовят. Рванулся назад. Красавчик Дима ухватил его за плечи, спиной прижал к своей груди. Не сказал, а промурлыкал:
– Тихо, тихо, крошка. Будешь трепыхаться, ампутирую письку… – И стиснул так, что не охнешь.
Лысый папа Юзя ласково пригляделся:
– Надо же, во фраке. Красивый пацанчик. Ты, Дима, смотри, не очень с ним, а то опять заговорят насчет… этого всего…
– Папа Юзя, ты о чем! Я чист, как твои стерильные ножницы…
– Гым… Мальчик, сними пиджачок…
Кабул рванулся опять. Не даст он, чтобы его «под картошку»! Совсем рехнулись, гады!
Но его скрутили быстро и ловко – специалисты же! Пиджак улетел в угол, а мальчишку крепко притянули к спинке кресла скрученной в жгут простыней. А плечи и грудь накрывать ни простыней, ни салфеткой не стали – обойдется и так, не велика персона. Лязгнули «стерильные» ножницы, длинные светлые пряди (которыми Владик Переметов тайно гордился) полетели на складки отглаженных брюк. Потом пошла в ход беспощадно холодная машинка. Зеркала не было, но Кабул ощущал, какой маленькой, беззащитно голой становится его голова.
Он заплакал. Но это не означало, что он сдался. Он еще упирался, когда его привели в подвал, заставили раздеться при толстой деловитой тетке, впихнули в душевую кабину, пустили сверху струйки противно-теплой воды. Потом выдернули обратно, кинули перед ним на лавку жесткое полотенце с черным клеймом и пятнистый сверток.
– Вытирайся. Одевайся.
В свертке были длинные черные трусы, серая майка и камуфляжная роба – штаны до колен и рубаха на два размера больше, чем надо.
– Где моя одежда?!
– Получишь, когда пойдешь на волю, – густым басом разъяснила тетка.
– В кармане был мобильник!
– А бумажника с валютой не было? – ехидно спросил Красавчик Дима.
– Ворье… – сказал Кабул и получил по загривку. Впрочем, не сильно. А затем повели его в медицинский кабинет.
– Раздевайся! – велела молодая врачиха с густой завивкой.
– Зачем?
– Ты что, совсем тупой? Медосмотр! Сюда со всякой заразой не берут…
– И не надо!
– Раздевайся!
– «Одевайся, раздевайся»! Я вам нанимался, что ли?
– Кандидат в психушку, – решила врачиха. – Сейчас воткну куда надо пару кубиков успокоительного, станешь шелковый!
«Себе воткни», – собрался ответить Кабул, и все поплыло перед глазами. Конфигурации пространств опять сместились, защемили его между многотонными глыбами. Стало темно…
Он не знал, раздевали его или нет, осматривали или не стали. Очнулся на клеенчатом топчане с ощущением полной пустоты – и в голове, и в теле. Пустота зябко дрожала. Глыбы пространства растаяли, превратились в липкий кисель. Кто-то сказал: