Тора Бора
Шрифт:
Соединенные Штаты Америки с некоторых пор осознали себя такой страной. И на протяжении всего 20 века добивались одной цели -- стать вождем всех других народов. И с началом нового века, тысячелетия эта цель, похоже, начала сбываться. Миру была явлена новая империя, единственная из оставшихся. США -- Новый Рим.
В каждом времени существует своя Империя, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Римская империя -- высшая из ранее существовавших. И не только в славе, но и в падении...
10 ноября 2001 года, Новый Афон
Что заставило его отправиться именно в Грецию и вот
После Лубянки Михеев появился в особняке, а на его столе лежал белый конверт. Михалыч развернул его и обнаружил билет, визу, туристическую путевку на свое имя.
– - Сережа, откуда?
– - Я думал, Михалыч, ты заказал.
– - Растерянно смотрел Сергей.
– Привезла какая-то девочка, сказала передать. Я хотел оплатить, оказалось, что все оплачено...
Там, где кем-то что-то оплачено, мистики не бывает. Кто-то хотел его видеть, назначил встречу именно в Греции и именно на Афоне. Хорошо, он поедет. Тем более, что настроение вполне способствует ни к чему не обязывающему путешествию.
Его отношение с религией... Какие они, эти отношения? Какие вообще они могут быть у сорокавосьмилетнего человека, который большую часть своей жизни не был ни гностиком, ни агностиком? Он даже узнал о том, что крещен, в тридцать три. Узнал совершенно случайно, на улице районного центра с бурятским названием Усть-Уда.
Перед самой смертью, в восемьдесят шестом отцу припекло ехать в Сибирь. "Поеду с Юрием", -- сурово осадил поднявшуюся было жену, которая поругивала "старого дурня" за вечные его сумасбродства. И Юрий поехал. Тем более, что там была все-таки его родина.
Отец с матерью вернулись из Сибири в Москву в пятьдесят четвертом, ему был год. Обычная история. Тоже факт -- питая его во младенчестве семейными преданиями, ни отец, ни мать ни разу не обмолвились о том, что были репрессированы. Он знал только, что встретились они в Сибири, хоть оба и из Москвы.
Отца по возвращению в первопрестольную реабилитировали сразу, он даже дослуживал, как тогда говорили, в органах. Мама на реабилитацию не подавала -- ни тогда, ни позже. Отмахивалась: зачем это ей, если и без того люди знают, что и как...
А в Усть-Уде первая же встреченная на улице женщина -- пожилая, в фуфайке и вязаном платке -- оказалась его... крестной матерью.
Ее остановил отец и та долго не могла взять в толк "чьих они", а когда признала отца, обрадовалась, как родному.
– - А это чей?
– - Глянула она на Юрия.
– - А это мой сын, Юрий...
– - Надо же, крестник, значит. Вот как Бог привел свидеться...
У Клавдии Ивановны они и остановились. И прожили три дня, за которые отец отвел душу в разговорах и воспоминаниях.
Что-то еще случилось в Сибири, в этом богом забытом селе. Ах да! Отец... Он ведь всерьез собрался помирать после поездки. И почему-то очень хотел отыскать могилу какого-то неведомого Степана, товарища по ссылке.
– - Пустое это, -- все уверяла его Клавдия Ивановна.
– - Ведь и кладбище-то другое.
Но кто и когда мог переубедить отца?
– - Оденьтесь хоть по нормальному.
– - Принесла им крестная два свитера, полушубка, валенки.
Собрались, пошли. Проползали по кладбищенским, не тронутым следами сугробам, можно сказать, полдня. Мороз осел куржаком на бровях и шапках. И не нашли могилу.
– - Знать, не судьба, -- наконец сдался отец.
– - Прости, Степан Васильич, что не случилось...
– - Помянем?
– - Предложил Юрий.
– - Давай, устроимся вон там и помянем...
Смахнув снег с поваленной лиственницы на краю кладбища, он усадил на ней выбившегося из сил отца. Вытащил из кармана чекушку, краюху хлеба, пополам с набившимся снегом, пару луковиц. Разлили по стопкам, предусмотрительно сунутых в карман полушубка Клавдией Ивановной
– - Что за человек был Степан Васильевич? Ты мне ничего о нем не рассказывал...
– - Человек, как человек.
– - Ответил отец.
– - Дай Бог ему царствия небесного...
Странен этот русский обычай -- поднимать стопку водки за давно умершего человека, которого ты мог даже не знать. Горчит водка, а на душе светло. И луковица с хлебом сладка на морозе.
– - Хорошо здесь -- Огляделся отец по заснеженным верхушкам дерев. Знаешь, я тебе так много хотел рассказать в эту поездку, все на нее откладывал. А сейчас вроде и рассказывать нечего. Спасибо, что поехал со мной... Вот ведь странно: жизнь заканчивается, а рассказать нечего...
– - А и не надо.
– - Снова разлил Юрий.
– - Я и без того знаю, какой ты у меня, батя..
А ведь он и впрямь собрался помирать, вдруг со всей ясностью почувствовал тогда Юрий. И коль собрался, кто и как его остановит?..
– - Пожил бы еще.
– - Вырвалось как-то само собой.
Отец глянул на него, на кресты и звезды над снежной поляной, вздохнул:
– - Нечем, сынок...
Помолчав, он словно набрался сил.
– - Вот ты спросил, что был за человек... Обычный в общем-то человек. Такой же доходяга, какими мы все тогда были. Он мне жизнь спас. Когда на меня на участке пошла вот такая лесина, -- отец положил руку на лиственницу, -- он ко мне бросился. С шестом... Я не видел, как она шла, а он бросился, кричит... А шест... Что шест, как спичка...
Я совсем недавно понял одну вещь, сынок. Как-то перебирал в памяти прошлое и понял. Это был единственный за всю мою жизнь человек, который за меня жизнью пожертвовал. Тоже, считай, за незнакомого ему человека. Давай, за Степана Васильевича...
Снег. Тишина. Рядом родной, бесконечно близкий и бесконечно далекий человек -- отец. Таким он его еще не видел.
– - Ты знаешь, -- продолжил отец.
– - Мне вдруг подумалось, что мы неправильно умираем.
– - То есть?
– - Смерть должна быть точкой, а не многоточием. Вот тогда правильно. А мне, видно, придется многоточием. Хотя жизнь и предлагала возможность. Такого вот, чтобы пришлось заслонить кого-то, -- нет, но сколько раз было по-другому, когда надо бы было встать...