Товарищ генерал
Шрифт:
То, что угрожало бойцу в открытом бою, то есть обыкновенная физическая смерть, ни в какое сравнение не шло с теми пытками и надругательством, которые ожидали ее, безоружную советскую комсомолку, прежде чем ее лишат жизни.
Среди обитателей подвала было немало беженцев. Иные шли от самой Молдавии, от южных украинских городов и сел.
Людей было так много и горе их так одинаково, что уже перестал каждый думать о себе.
Уже кто-то ходил в разведку и сообщил, что делается наверху.
Там пили, пели, играли на губных гармошках и грабили. Ограбили купчиху
Это и были те звуки, которые слышала Женя. Звуки налетали порывами, когда гитлеровцы, то и дело хлопая дверью, выносили самые дорогие вещи.
Главным разведчиком был мальчик, на вид лет тринадцати, тоже из беженцев. Долго он не мог' установить правильных отношений с Женей.
Нечаянно Женя увидела, как мальчик приволок в матерчатой сумке что-то тяжелое.
Он долго колебался, говорить или не говорить Жене, что он принес, но, видя, как она прячется в дальнем углу подвала и тайно от всех плачет, сказал:
— Гранаты у нас есть… Ты только никому не говори…
— Женя зажмурила глаза, дав этим понять, что будет свято хранить военную тайну.
Он был постоянно занят, этот парнишка, подолгу пропадал, а когда возвращался, то всегда что-то приносил, всегда его выцветшая, непомерно большая телогрейка была вываляна в снегу, он долго, по-мужски отряхивался в дверях, сняв шапку, мерно ударял по ней ребром ладони.
По вечерам он при коптилке читал книгу. В" ней были по алфавиту напечатаны фамилии комсомольцев, погибших в гражданскую войну. За фамилией иногда следовал боевой эпизод.
В этой книге не было ни первого, ни последнего листа. Начиналась она со страницы, где от первых сведений о жизни Афанасьева осталось только одно слово и то в родительном падеже. Слово это было «уезда», из чего можно было заключить, что Афанасьев был деревенский, а не городской парень.
"В августе 1918 года, — как сообщалось в этой книге, — Афанасьев записывается красноармейцем в коммунистический отряд, назначение которого заключалось в том, чтобы в числе десяти человек идти впереди полка и показывать всем пример.
Вскоре его назначили комиссаром кавалерийского полка. Он еще никогда не сидел на лошади, но быстро научился ездить верхом, Из-за головы лошади его совсем не было видно — виднелась только сабля в руке.
Полк отправлялся в бой, мороз был здоровый, некоторые красноармейцы ропщут, что у них нет теплой одежды и обуви. — Комиссар Афанасьев снимает с себя ботинки, полушубок, отдает им и этим приводит их в смущение. Красноармейцы возвращают ему вещи и идут в бой вместе со своим юным комиссаром.
В мае 1919 года противник пробрался в тыл советских войск.
Полк Афанасьева пошел ему навстречу, и на станции Деркуль произошла схватка. У Афанасьева была убита лошадь, однако он не растерялся, бросился к оставленному пулемету и стрелял, пока были патроны, потом убил троих из револьвера и, наконец, сам был зарублен".
Читая эту книгу, Сашка — так звали паренька, — дойдя до этого места,
всякий раз с шумом вдыхал в себя воздух. На другой день снова начинал, а дойдя до этого места, прекращал чтение.Однажды под большим секретом он показал Жене грамоту, подписанную Харитоновым. Это была благодарность юному ленинцу Александру Карпенко за то, что он вместе с другими пионерами помог советским летчикам уничтожить артиллерию противника на острове Хортица.
Саша Карпенко с острова Хортица, где некогда находилась Запорожская Сечь, быть может потомок тех самых запорожцев, что так красочно описал Гоголь и рисовал Репин, ныне судьбой занесенный в Ростов, был как бы предвестником другой встречи, в которую теперь верила племянница Харитонова.
30 ноября 1941 года Харитонов писал жене:
"Вчера, после ожесточенных боев, закончившихся победой над генералом фон Клейстом, я заехал в Ростов и решил навестить родных. Я их нашел, но не узнал. Трудно что-либо представить хуже их положения. Голодные, во тьме, ожидали чуда. Чудо свершилось. Ростов освобожден. Враг разбит и с большими потерями выбит и отброшен от Ростова. Женя, которую я знал девочкой восьми лет, уже взрослая, восемнадцатилетняя дивчина, но выглядит незавидно, жизнь нелегкая. Просила одно: "Милый дядя Федя, не давайте врагу вновь вступить к нам в город!"
Это не только ее просьба, это просьба сотен тысяч тружеников Ростова. Будем драться и выполнять просьбу народа, ибо мы есть сыны этого народа!
Знаю, что ты стосковалась по мне. И я с большой радостью встретился бы с тобой. Но дело требует других встреч — встреч боевых с ненавистным врагом. Я не теряю надежды свидеться с тобой. Ведь наша двадцатилетняя дружба не может быть забыта.
???w "Р^""^^???
себе иной, так как всем своим существом люблю тебя. Жди и ты, как я жду, этой встречи!"
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
После поражения Клейста на юге и Гудериана под Москвой начались бои за освобождение Донбасса.
9-ю армию предполагалось ввести в прорыв для развития успеха ударной группировки. Харитонову открывалась волнующая перспектива выйти в обход Донбасса к Запорожью-в те памятные сердцу места, с которыми он мысленно не расставался. Там он в минувшем году сдерживал натиск Клейста, там оставалась частица его души и оскорбленного врагом воинского чувства. Ростовская победа окрыляла его.
Но так как с самого начала операции не было уделено внимания флангам прорыва, противник, удержав Балаклею и Славянск создавал угрозу коммуникациям нашей ударной группировки!
Чтобы в ходе наступления блокировать и уничтожать неприятельские гарнизоны на флангах и в тылу, нужны были-вторые эшелоны.
Такого оперативного построения наши войска не имели. Вместо наращивания удара им приходилось выделять части для ликвидации очагов сопротивления противника.
Когда Харитонов 21 января приехал в село Сватово на совещание командующих армиями направления, его армия еще находилась в резерве Главкома.