Товарищ генерал

Строевая служба была его призванием, да и командование щедро награждало строевых офицеров, а он, Шпаго, за десять месяцев войны не удостоился ни одной боевой награды. Что же он скажет жене и дочкам, когда разыщет их после войны, если он и они останутся в живых? Как сумеет все это объяснить им? "Ты плохо воевал, — скажут они, — раз у тебя нет наград!"

Теперь ему открывалась возможность уйти в полк.

Шпаго представил себе Харитонова, вся жизнь которого была у него на виду. Представил себе, как Харитонов одиноко садится в машину и уезжает один.

"Нет, не могу его оставить, провожу до штаба фронта. Буду с ним, пока все выяснят и разберут!"

Незаметно для себя он вышел на тропу, которая вела в кавалерийский взвод. Лошади стояли под навесом. Шпаго подошел к своей. Она так кротко посмотрела, так ласково дотронулась губами до его руки, что ему сделалось не по себе. Этот кавалерийский взвод был в армии сверхштатным. Шпаго сформировал его из отличившихся бойцов, после того как штаб дважды подвергся внезапному нападению. Взвод, конечно, расформируют. Шпаго не решался сказать об этом кавалеристам. Поговорив о самых обыкновенных вещах, он направился к Харитонову.

По дороге он увидел запыленный вездеход Гущина. Комдив сделал знак шоферу остановиться и, выйдя из машины, справился о здоровье Харитонова. Шпаго отвечал в обычном тоне. Комдив начал издалека вводить Шпаго в курс тех вопросов, с которыми он намерен был обратиться к командующему армией.

— Вам, товарищ полковник, лучше приехать в другой раз и поговорить с новым! — огорошил его Шпаго.

На багровом лице Гущина выразилось сначала недоумение, потом почти одновременно сожаление и озабоченность.

— Ну что ж, капитан, спасибо, что предупредил! — тоном человека, привыкшего к превратностям судьбы, сказал комдив и, помолчав, добавил:-У меня в третьем хозяйстве нет начальника штаба… Давай оформляйся! Если повезет, так через год командовать полком будешь!

Шпаго было обрадовался, но, поразмыслив, сказал, что он сначала должен проводить Харитонова и неизвестно, сколько времени пробудет с ним в штабе фронта.

— Справедливость требует, чтобы я оставался с ним, пока не разберутся в его деле!

— Э, милый, чего захотел! Справедливости! — протяжно проговорил Гущин. — Знаешь, сколько людей на этом свихнулось! Я тоже когда-то этим болел, но эта корь, слава богу, прошла. Их, правдоискателей, много по Руси шаталось. С посохом через наше село брели, от шавок отбивались…

Шпаго уже не раз слышал такие речи от так называемых «мудрых» людей. И всякий раз с ужасом думал, "Неужели и я с годами стану таким? Но вот уже мне тридцать лет, а я по-прежнему невосприимчив к этой «мудрости». Только если раньше я протестовал, оспаривал, переубеждал таких «мудрецов», то теперь я понимаю, что не всегда это уместно".

— Да пойми ты, — продолжал Гущин, — ты же не его человек.

К нему был назначен отделом кадров. А если ты покажешь излишнюю к нему приверженность, к тебе будут относиться с недоверием при новом. И мне уже тебя взять не придется. Ну, в общем, решай!..

Гущин сел в машину. Мотор затарахтел, и вездеход начал разворачиваться.

— Товарищ полковник! — с волнением заговорил Шпаго. — Возьмите к себе мой конный взвод… Жаль, если его расформируют…

Вы знаете, какие там люди, а лошади какие!..

— Стой! — резко остановил Гущин шофера. — Это надо обмозговать… Это дело стоящее!

Когда Шпаго вошел в палатку и молча остановился у входа, Харитонов некоторое время не замечал адъютанта.

Увидев его, нахмурил брови и, не поднимая глаз, глухо проговорил:

— Ну вот, капитан, мы с тобой уже не командуем армией…

Пусть Миша готовит машину в Шандриголово. Давай простимся.

— Я вас не оставлю, товарищ генерал! — воскликнул Шпаго.

Харитонов недовольно поморщился.

— К чему это? — с досадой проговорил он. — Ты адъютант командующего армией, а не мой личный адъютант. Мне теперь адъютант не положен. Знаешь, что меня ждет?

— Что бы вас ни ожидало, я поеду с вами. Провожу вас! — настойчиво повторил Шпаго. — Я, правда, небольшого звания человек, но я коммунист, и с моим мнением не могут не посчитаться.

Честь ваша будет восстановлена!

— Ты думаешь? — оживился Харитонов.

Лицо его, — мгновенно просветлев, снова нахмурилось.

— Слушай, капитан, если на то пошло, буду с тобой откровенен, как всегда. Мне не безразлично, в каком звании бить врага.

Мизинцем или кулаком. Но ты видишь, что кулаком я не справился. Давай распорядись отъездом. А я пойду прощусь с сослуживцами.

Прощание было недолгим, Харитонов, ничем не выдавая своего волнения, держался просто. Он сказал, что и при новом командующем каждый должен отдавать свои силы и способности на разгром врага, как и при нем.

— Служим Родине, а не лицам… — напомнил он. — Честь Девятой армии должна быть восстановлена. Всю ответственность за это поражение беру на себя. Вам выражаю благодарность за честную службу. Как бы ни решилась моя судьба, одного права своего не уступлю — права защищать Родину в любом звании, пока бьется в груди сердце, пока голова на плечах!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В Шандриголове, где располагался в это время штаб Южного фронта, Харитонов, избегая встреч с бывшими сослуживцами, проехал прямо к коменданту и, позвонив от него в приемную командующего фронтом, доложил с своем прибытии. Старший офицер для поручений при командующем сказал, что о его прибытии будет доложено и о. дне приема он будет извещен. Шпаго тем временем договорился о квартире. Это был домик на окраине села с большим яблоневым садом. Легкие пушинки носились в жарко нагретом воздухе, перелетали с яблонь в степь. Дети обступили машину.

Харитонов, разостлав бурку на траве под яблоней, принялся развлекать их. Достав цветные карандаши «Тактика» и несколько пустых коробок от папирос «Аэлита», он живо набрасывал на внутренней стороне коробок красочные эскизы.

Ночь он провел без сна, обдумывая предстоящее объяснение с командующим фронтом. Но чем больше он думал, тем сбивчивее становились его мысли. Он вдруг почувствовал, как начало покалывать и нестерпимо ныть сердце. Он пробовал зажать его рукой, прижать к подушке, но оно не унималось. Боль сделалась невыносимой.