Тоже Эйнштейн

Я в сотый раз перечитала оба письма. В первом я вежливо отказывалась от приглашения Альберта, намекая на возражения родных. Отправить это письмо и отказать себе в удовольствии, которого я так ждала? А что будет с нашими отношениями, если я не поеду? Ведь Альберт говорил, что эта поездка станет мостиком к нашей новой жизни. Не воспримет ли он мой отказ от поездки как отказ от него самого? В последнее время наши отношения и так вошли в какую-то переходную фазу, и это меня тревожило.

Я перечитала второе письмо. В нем я старательно расписала детальный план поездки и набросала примерный маршрут. Я невольно улыбнулась: признание в любви просто сочилось со страниц. В этих словах раскрывалось мое истинное «я», не скованное страхами и условностями.

Я бросила письма на стол. Неужели оба написала я сама? Невозможно было поверить, что я способна испытывать такие противоположные чувства одновременно и с такой силой. Страстное желание и готовность сдаться. Долг и отречение от долга. Но это было так.

Я потерла виски и прошлась по комнате. Что же делать? Собраться с духом и снова открыть папино письмо — может, это поможет мне принять решение? Но мне не нужно было даже читать, я и так помнила это ненавистное слово: срамота. Позор.

Какой совет дала бы мне Элен? Как жаль, что ее больше нет рядом, и я не могу обсудить это с ней! Сейчас бы она села рядом со мной на кровать, такая добрая и сильная, и помогла мне сделать мудрый выбор. Современный, не продиктованный папиными старомодными сербскими взглядами, но такой, который защитит меня. Почти как наяву я услышала те советы, которыми Элен отвечала на мои жалобы, что предстоящая разлука с Альбертом убьет меня, или нетерпеливые вопросы, дождемся ли мы с ним когда-нибудь того момента, когда сможем признаться друг другу в любви перед всем миром. Она похлопывала меня по руке и убеждала «терпеть и быть мужественной».

Я вспомнила, как мы расстались почти полгода назад, в начале ноября, когда Элен навсегда уезжала из Цюриха, чтобы стать женой герра Савича. Я проснулась до рассвета, чтобы попрощаться с ней перед тем, как она сядет в поезд до Ройтлингена, где они с господином Савичем собирались жить. Чемоданы Элен были собраны и сложены у крыльца, а сама она, сидевшая в гостиной в ожидании своего экипажа, казалась маленькой и хрупкой. Фрау Энгельбрехт отправилась выяснять, отчего экипаж задерживается, а я в ночной рубашке и халате спустилась по лестнице.

Мы обнялись.

— Мне будет ужасно недоставать тебя, Элен. У меня никогда не было такой подруги, как ты, и больше уже не будет.

— Я чувствую то же самое, Мица. — Элен высвободилась из моих объятий и взглянула мне в глаза. — Я все время жалею о том, что нарушила наш договор. Как бы ни была я счастлива с герром Савичем, все омрачает это темное пятно.

— Элен, прошу тебя, не позволяй, чтобы этот давний договор украл у тебя хоть секунду твоего счастья! Мы ведь обе его нарушили, правда?

— Да, — с грустью сказала Элен, — но я первая. И я все время думаю, что могло бы быть с нами обеими, если бы я не изменила свое решение. Если бы решила все-таки делать карьеру, а не выходить замуж.

— Элен, я рада, что мы обе сделали такой выбор. — Я взяла ее за плечи и с шутливой серьезностью добавила: — А теперь я дам тебе совет, который ты всегда давала мне. Не забывай, что нужно жить настоящим. Сейчас твое настоящее — с герром Савичем. Живи им, пожалуйста. И я буду делать то же самое с герром Эйнштейном.

Мы обнялись в последний раз, пообещав не терять связи друг с другом, почаще писать и приезжать в гости, а затем Элен вышла за дверь.

Стала бы она сейчас убеждать меня жить настоящим и отправиться в Комо? Или посоветовала бы мужественно потерпеть разлуку еще какое-то время? По крайней мере, до тех пор, пока мы не поженимся. Я не знала, а выяснять было некогда.

Я чувствовала себя ужасно одинокой. Родные злятся на меня. Подруги разъехались. Даже будущее Альберта было шатким: через несколько месяцев его служба на должности преподавателя закончится, и я знала, какого решения будет ждать от него фрау Эйнштейн. Отказа от меня. Я содрогнулась при мысли об одиночестве, которое так долго считала своей неизбежной судьбой.

Наверное, теперь, уже зная, что значит быть частью единого целого, я острее переживала разлуку. Я почти слышала, как Альберт шепчет мне на ухо слова любви, как говорит, что, когда меня нет рядом, он чувствует себя только половинкой человека. Его слова запали мне в душу, навсегда разрушив мое поэтическое представление о себе как об интеллектуалке-одиночке, которое я вынашивала долгие годы. Потому что я чувствовала то же, что и он.

Я уже знала, какой путь выберу.

Я взяла со стола одно из писем и торопливо запечатала конверт. Не оставляя себе ни секунды на раздумья, спустилась по лестнице. Не обращая внимания на звонок горничной, означавший, что завтрак подан, я толкнула входную дверь и зашагала вперед — к почте и к своему будущему.

Глава шестнадцатая

5–8 мая 1901 года

Озеро Комо, Италия

Мой поезд приближался к Комо, и над альпийскими горами забрезжил розовый рассвет. Будто на подсвеченной сцене, начинал вырисовываться пейзаж. Темно-синие воды легендарного озера Комо со всех сторон обступали изумрудно-зеленые склоны холмов, а виллы и деревеньки были столь живописны, словно на картине самого Тициана, гения эпохи Возрождения.

Ночной переезд из Цюриха занял несколько часов, и усталость уже должна была взять свое. Но я не чувствовала усталости. Напротив, я чувствовала радостное волнение, словно мне предстояло вот-вот перешагнуть через обломки рухнувшей прежней жизни и переступить порог новой, настоящей.

Поезд замедлил ход, подъезжая к станции, и я выглянула в окно. Здесь ли Альберт? В письме я указала время прибытия, но, зная его привычку опаздывать, не смела надеяться, что он будет ждать меня на станции. Я уже приготовилась посидеть за чашкой кофе в привокзальном кафе до его прихода.

Поезд, пыхтя, уже катил по просторной станции со сводчатой крышей, и я увидела, что мои подозрения оправдались. Меня встречала пустая платформа и такое же пустое кафе. Кроме одинокого кассира в окошке с решеткой, в этот ранний час на вокзале не было никого.

Но тут в самом дальнем конце станции я заметила какую-то фигуру. Прищурившись, я вгляделась в нее сквозь дымку пара и безошибочно узнала силуэт Альберта. Схватив свои сумки, я зашагала по длинному проходу к ближайшей двери. Когда поезд наконец остановился, я сбежала прямо в объятия Альберта. Он подхватил меня на руки и закружил.

Опустив меня на землю, он прошептал мне на ухо:

— У меня сердце колотится. Я так долго ждал этого.

Глядя ему прямо в глаза, чтобы перестала кружиться голова, я ответила: