Третья Империя

То же самое с рождением детей: постепенно стало общепринятым, что иметь менее трех детей постыдно, а более трех – престижно; и что воспитывать усыновленных детей не эксцентричный каприз и не субститут своим детям при бесплодии, а очень уважаемо и опять же престижно. Это проявляется, как и отношение к браку, в социальном статусе человека в круге его общения: куда его приглашают (кстати, в высшем обществе на торжественные мероприятия и приемы несемейных и бездетных вообще почти никогда не приглашают); делегируют ли в руководство общественных организаций – разного рода общественных советов, благотворительных комитетов, профессиональных обществ; насколько уважают и готовы иметь с ним дело коллеги. Еще более важно для повседневной жизни обычного человека, что зависит от его семейного положения, – насколько уважают и просто готовы общаться с ним соседи по дому и прихожане церкви, куда он ходит. Но давление социума в этих вопросах не ограничивается отношением соседей или светского общества, оно проявляется и в материальных делах. Например, любой кредит, не являющийся обеспеченным с большим запасом, холостяку или незамужней обычно не дадут, как и семье без трех детей. То же и с получением выгодных подрядов, как и с продвижением на высокие корпоративные должности. Причем это не требование закона или позиция государства – это уже стало частью корпоративной философии финансовых институтов и вообще бизнеса. Считается, что отсутствие семьи и нескольких детей есть признак устремленности человека к жизненным удовольствиям и плотским радостям – а это как минимум легковесность и несерьезность, делающие его нежелательным работником или контрагентом в бизнесе. Банки и корпорации поэтому предпочитают заключать договоры займа или контракты не с индивидуальным предпринимателем, а с семьей, считая это более надежным; для того, чтобы сделать это возможным, в российском Гражданском кодексе в 2026 году перечень шести типов субъектов хозяйственных отношений (ПБОЮЛ, ИЧП, ПТ, ООО, ЗАО, ПАО) был дополнен СБОЮЛ (семья без образования юридического лица) и СЧП (семейное частное предприятие). И хотя все эти процессы вне всякого сомнения вначале были инициированы государством, в лице службы социального обустройства, ныне они превратились в самоподдерживающиеся общественные представления.

Еще несколько слов об обычаях русских в сфере семьи и детей. Аборты строго запрещены, как и многие противозачаточные средства. Точнее, никакого отдельного запрета или статьи в Уголовном кодексе нет – просто по Конституции плод становится человеком не в момент рождения, а после первого деления оплодотворенной яйцеклетки, то есть практически с зачатия. Поэтому механический, химический или гормональный аборт, как и использование противозачаточных средств, действующих после начала деления оплодотворенной яйцеклетки, автоматически квалифицируются как убийства, причем с отягчающими обстоятельствами (ст. 106-ж УК РИ – «убийство не рожденного либо новорожденного ребенка»). Нет в России и бесконечных дискуссий о том, должны ли разделять вину за аборт, с одной стороны, врач, а с другой – отец уничтоженного зародыша: в соответствии с общей частью российского Уголовного кодекса врач автоматически виновен в соучастии в убийстве, а отец, если он оказывал давление на женщину, хотя бы и чисто моральное, – в подстрекательстве к убийству, а если организовывал аборт, то и в соучастии.

Такой подход потребовал изменения общественного отношения к женщинам, рожающим детей и отдающим их в государственные приюты (на самом деле в другие семьи – практически всех детей из приютов усыновляют), – их перестали осуждать. Родить и воспитать самой, конечно, правильнее всего, рассуждает общество, но и просто родить тоже неплохо, всяко лучше, чем убивать путем аборта. К малолетним роженицам отношение вообще поменялось на диаметрально противоположное – с осуждения на уважение. Интересно, что в условиях нацеленности подавляющего большинства женщин Империи на рождение трех-четырех и более детей колоссальное распространение с 10-х годов получил медицинский препарат «Фолистим», способствующий многоплодию – как же, беременной отходила только дважды, а детей уже четверо! Поэтому в России очень много двойняшек и тройняшек, это бросается в глаза даже на улице.

Что касается брака, то в России считается, что жениться надо по любви – брак по расчету не то чтобы очень сильно осуждается (хотя, безусловно, осуждается), но считается неполноценным; поэтому брачные контракты встречаются, но редко, и заключившие их изо всех сил скрывают этот факт. Вообще ролевые установки мужчин и женщин в Империи более традиционно-архаические, чем у нас: по гражданским и политическим правам женщины, разумеется, не отличаются от мужчин, но, если можно так выразиться, с ними «не смешиваются». То есть женщину воспринимают в первую очередь как женщину: пропускают вперед, уступают место, не используют в ее присутствии грубых выражений, кем бы она ни была – хоть бомжихой, хоть владельцем большой корпорации (кроме разве что женщин-опричников – их просто боятся, так же как и мужчин). И эти ролевые установки действуют в сфере не только публичного поведения, но и внутри семьи (не всегда, но достаточно часто), что сильно способствует ее упрочению.

Но вернемся к политике Империи по упрочению института брака и обеспечению высокой рождаемости (так сказать, библейской заповеди «плодитесь и размножайтесь»). К этому относятся настолько серьезно, что не ограничиваются указанными двумя направлениями действий (прямая пропаганда и создание общественного настроя), а работают еще на трех.

Во-первых, в Империи принято прямое материальное стимулирование супружества и рождаемости: хотя само по себе это не дает никакого результата (что видно, как я уже писал, и из опыта России, и из опыта Европы конца XX – начала XXI века), но в сочетании с остальным работает нормально. К тому же при том отношении к детям, которое существует в России, оставить их без средств к существованию воспринималось бы всеми как общественная несправедливость. Я уже писал в главе «Экономика» о налоге на малосемейность: если молодой человек или девушка по достижении 25 лет не имеют супруги или супруга и детей, они будут платить ни много ни мало 25% дохода – причем в отличие от нашего подоходного налога для этого налога нет никаких вычетов. Если «бездетную» часть этого налога я понять могу, то смысл и справедливость 5% за отсутствие супруга от меня ускользали: а что, если не можешь найти свою истинную половинку, хотя и очень хочешь? И почему, когда усыновляешь ребенка, платишь хоть и меньше, чем при бездетности, но больше, чем если имеешь своего, – ведь усыновление в России весьма уважается и поощряется? На эти вопросы мне ответил уже упоминавшийся начальник отдела семьи Имперской канцелярии социальной политики Николай Тимофеев. «Это в большой степени вопрос настроя, – сказал он. – Если у вас есть четкая доминанта найти супруга, то шансы на это у вас гораздо выше, чем если вы согласны только на Марию Запольскую и Наталью Бибикову в одном лице». (Имеются в виду известная красавица актриса и знаменитая ученый-физик.) Что-то в этом есть, дорогие соотечественники, – это как у тех из нас, американцев, кто является ревностными католиками и соответственно не признает развод: и у них брак бывает несчастным, но гораздо реже, потому что если заранее настроиться на то, что это до гроба, то внутренне принять супруга и успокоиться гораздо проще, чем если настроиться на перебор вариантов. (Кстати, как и у нас, гражданский развод у русских разрешен в отличие от церковного – там он разрешен только по причине прелюбодеяния или разцерковления супруга; но на разведенного два и более раз в обществе смотрят косо.) «Что же касается усыновления, – продолжал Николай Тимофеев, – то все очень просто: иметь детей – это не только воспитывать и любить их, но еще выносить и родить. И та женщина, которая готова на первое, но не хочет ходить беременной и терять форму груди и бедер, выполняет свое предназначение от Бога и долг перед народом только наполовину – так же как и та, которая родила, но не хочет возиться с ребенком. Впрочем, наполовину – это уже что-то, потому и те и другие у нас не осуждаются, хотя и не считаются наиболее уважаемыми людьми, и не наказываются финансово так, как не делающие ни первого, ни второго».

Финансовое стимулирование рождаемости не ограничивается разницей в налогах: при появлении третьего ребенка (в сумме с усыновленными) назначается пособие в размере 750 рублей в месяц (3000 долларов), плюс по 250 рублей в месяц на каждого последующего ребенка, которое платится до достижения ребенком 15 лет. Новая семья даже с одним ребенком, в том числе еще не рожденным, получает льготы по кредиту на покупку жилья – им он выдается без первого взноса. Но в случае развода в течение первых десяти лет после этого взнос (или весь кредит) положено вернуть. Для многодетных семей (четверо и более детей) государственный бюджет доплачивает разницу цен для переезда в бoльшую квартиру или дом и не облагает эту дополнительную площадь налогом на имущество (в реальности государство обычно просто предоставляет бесплатно новое домовладение, а старое забирает, без движения денег). Все это относится только к податному сословию: духовное сословие вовсе не платит никаких налогов, а пособие по 250 рублей в месяц на ребенка (для белого духовенства) получает начиная с первого ребенка – поскольку семья и дети и так являются для них высшими ценностями, то их не надо в этом стимулировать. А служилое сословие, которое также не платит никаких налогов, получает по 350 рублей в месяц на ребенка, потому что значительную часть жизни опричники не могут жить вместе с детьми и к тому же не могут иметь никаких доходов, кроме имперского жалованья.

Кстати, то обстоятельство, что опричники редко имеют семьи, да и детей имеют меньше, чем в среднем по стране, отнюдь не связано с большей моральной распущенностью. Просто они воины, готовые в любой момент сложить голову за державу, поэтому иметь семью и детей для них не очень честно по отношению и к этой семье, и к державе. Они вовсе не считают холостую жизнь ценностью – напротив, они добровольно лишают себя радостей супружества и родительства – это еще одно звено в длинной цепи их добровольных лишений. Впрочем, у опричников, помимо своих или усыновленных детей, есть одна традиция, идущая еще со времен Первой и Второй Империй: каждая часть, военная, полицейская или гражданская, осуществляет шефство над одним детским домом или приютом. Причем устав велит относиться к этому неформально, и опричники, как правило, действительно проводят там довольно много свободного времени, возясь с детьми, которые их обожают.

Во-вторых, в России весьма поощряют семью архаического типа – где несколько поколений живут вместе, вместо того чтобы выросшие дети разъезжались по стране. Такая «большая» семья существенно укрепляет семью «малую», то есть брак, существующую внутри нее как ее стержень. Именно такого рода семья считается в Империи истинной ячейкой общества, самым прочным образом связывающей человека с родиной и поколения друг с другом. К началу века у русских такой модели семьи практически не осталось, она считалась старомодной и маргинальной – хотя многие народы России, в первую очередь кавказские и тюркские, не переставали жить таким образом. Их положительный пример, когда официальная пропаганда стала его широко освещать и рекламировать, а служба социального обустройства насаждать общественные представления о его правильности, сыграл очень важную роль. (Хотя вообще-то, в силу общественного пресса на наличие не менее трех детей, стимул к этому появляется естественно – кто-то же должен ими заниматься, если мать работает.) Но как и в случае с рождаемостью, принимаются здесь и чисто материальные меры: если съезжаются три-четыре поколения, то государство оплачивает до двухсот дополнительных квадратных метров, в зависимости от количества людей, причем отдельно от других льгот, – весьма приличная сумма, которая может составлять до трехсот тысяч рублей; и госбанки дают более длинную рассрочку на выплату основной части цены за новое домовладение для такой семьи – до 50 лет вместо обычных 30. Насколько модель семьи такого рода хороша для детей, мне судить трудно (хотя, наверное, хороша), но вот то, что она очень хороша для старшего поколения, сомнения не вызывает: жизнь вместе с молодежью, подпитывающей своей энергией, и с ощущением своей очевидной полезности явно гораздо богаче и естественнее для человека, чем пусть и обеспеченная, но пустая и одинокая жизнь наших стариков.

Наконец, в-третьих, изменилось отношение общества к сексу. Еще во времена Владимира II российское государство повело решительную борьбу с публичным освещением всего с этим связанного – в 2008 году был принят Закон «Об общественной нравственности», который радикально изменил ситуацию в этой сфере по сравнению с тем, что имело место в 90-е годы и первом десятилетии нашего века. Все передачи сексуального характера полностью исчезли с телевидения, а ряд телевизионщиков были примерно наказаны. Сейчас трудно представить себе, но еще в 2005 году на государственном (!) канале телеведущая на всю страну вещала, что женщина, не имеющая мужчины по вызову, является несовременной и отсталой. Исчезли эротические фильмы и с телевидения, и из Сети (про общедоступные порносайты и говорить нечего!), а продажа и прокат такого рода дисков (так назывались тогда компакт-капсулы), как и порнографических изданий, были обязаны стать непубличными (критерии этого см. в главе «Культура»). Похожие правила были введены и в отношении реала – закрытый клубный вход с невозможностью здесь же стать членом клуба, отсутствие любой рекламы и запрет зазывать новых членов какими бы то ни было способами. Поэтому с улиц городов исчезли стриптиз-бары и «мужские» или «женские» ночные клубы (не говоря уж о гей– и лесби-), перебравшись в отдаленные районы, а также их кричащая реклама. Не стало и бесчисленных рекламных щитов с полуголыми девушками (здесь внес свой вклад и Закон «О рекламе» – см. главу «Экономика»).

Еще более резкую реакцию вызвал гомосексуализм, который начиная с 90-х годов расцвел в России пышным цветом; он и сегодня там не запрещен и уголовно не наказуем, но существенным образом поражен в правах. Гомосексуалистам и лесбиянкам запрещается работать в школах и вузах на любых должностях, а также на государственной службе, в судах и т. п. Им запрещается усыновлять детей, убеждать вступить в сексуальную связь людей обычной ориентации, публично рекламировать свои пристрастия. Им разрешается иметь свои СМИ – и обычные, и сетевые, а также свои клубы, но они обязательно должны быть непубличными. Общий смысл описанной политики таков: государство разрешает своим гражданам нестандартную сексуальную ориентацию, не соответствующую его нравственным нормам, имеющим корни в религии или традиции, но подобное разрешение означает лишь то, что их не будут сажать за это в тюрьму – считать же их равными остальным, имеющими такие же права и уважение, никто не собирается. Причем если сама гомосексуальная ориентация не является преступлением, то несообщение о своей ориентации там, где это положено – например, при устройстве на работу в школу, – таковым является (закон подробно регламентирует, кто считается гомосексуалистом, а кто нет). А если в школе учитель заикнется перед детьми о допустимости однополой любви, он пойдет под суд и получит большее наказание, чем если он этих детей обворовал.

Помимо всех такого рода запретительных мер осуществлялись и стимулирующие: так, по так называемой ограниченной поддержке государства (см. далее, в разделе «Культура») стало появляться много фильмов и книг, в том числе хитов и бестселлеров, в которых между делом (то есть не в качестве основной сюжетной линии) превозносились любовь по сравнению с просто сексом, целомудрие по сравнению с распущенностью и т. д. Со своей стороны, конечно, поработала и служба социальной инженерии – если в 2005 году старшеклассница, уже ведущая активную сексуальную жизнь (а других почти и не было), становилась в результате этого только привлекательнее в глазах окружающих, в том числе сверстников, то в 2015 году это уже вызывало брезгливость, в лучшем случае нездоровый тайный интерес. Такое же отношение стало иметь место и к взрослым, открыто демонстрирующим сексуальную распущенность. В результате секс занял в общественной жизни России примерно то место, какое имел у нас лет 150– 200 назад: нечто такое, о чем все знают и что практикуют, но о чем не принято говорить вслух. Важно понимать, однако, что эта борьба – и в законодательном плане, и в сфере общественных представлений – велась не с сексом как таковым, даже «неправильным», а с искаженным отношением к нему общества. Поэтому не было попыток борьбы с проституцией – напротив, ее фактически легализовали, – но сделали так, чтобы эта сторона жизни стала малозаметной, а общественное отношение и к проституткам, и к их клиентам – достаточно презрительным. В итоге секса меньше не стало, но из публичной сферы он был выведен, оставшись лишь в маргинальных нишах – с этим государство бороться и не собиралось, поскольку имело перед собой совсем другие цели.