Три пятнадцать

– Лиза Слоукэм, Новин Утинг.

– Буэ! На какой планете можно вообще дружить с Утингами? – изумилась я. – Они же все шизанутые полудикари.

В глазах Роджера загорелся странный, до подозрительного странный огонек.

– Смотри внимательно, Мози, очень-очень внимательно! – Он обвел пальцем силуэт Новин Утинг. Девушка была худой, если не сказать тощей, но, проследив за пальцем Роджера, я заметила: из-под скрещенных на груди рук выпирает живот.

– Залетела? – выдохнула я. – Моя мама связалась с этой Утинг, потому что обе залетели?

– Ага, – кивнул Роджер. – Если у Утингов пропадет младенец, еще не факт, что они сообщат в полицию…

Тут я поняла, к чему он клонит.

– Думаешь, я Утинг! Обожемой, и до какой же именно степени я кажусь тебе выродком?

– Вдруг Новин согрешила с физиком и его гены тебя выправили?

– Ну уж нет, я не Утинг! – возмутилась я. – Просто сняли под таким углом, вот и все. Может, ее просто пучит, как в странах третьего мира.

– Это нужно проверить, – заявил Роджер.

– Ага, поехали! Нарвемся на пулю полуголого старого жирдяя со всклоченной бородой, у которого только комбинезон из секонд-хенда, зато сиськи больше моих! – мрачно сказала я.

– И самое страшное, он еще и окажется твоим дядюшкой!

– Фу!

Я треснула Роджера по руке. Я и на сотую долю секунды не верила, что я – Утинг, ведь даже Утинги, вероятно, просекли бы, что пропал ребенок. Впрочем, судя по позе, заговорщицким взглядам через плечо и улыбочкам, у мамы и Новин был общий секрет. Если Новин Утинг еще жива, мне страсть как хотелось с ней потолковать.

– Короче, я еду.

– Завтра после школы жди меня у Свинарника! – с ухмылкой проговорил Роджер. – Вломимся в Утятник!

Глава восьмая Босс

Лоренса я встретила во второй день рождения своей внучки, за пару недель до второй годовщины побега Лизы с малышкой. Я гнала машину по десятому шоссе и рыдала в три ручья, представляя, как где-то на необъятных просторах Америки моя внучка уже научилась ходить и теперь ковыляет на негнущихся ногах, как все малолетки. Она наверняка уже говорит не только отдельные слова, но и целые предложения, познает этот опасный мир, и некому, кроме моей дующей траву ветреной доченьки-бродяжки, ее уберечь от крутых обрывов, злых собак и оживленных трасс.

Прошло почти два года. Я решила, что научилась жить, не имея малейшего, самого малейшего понятия о том, где моя дочь, где дочь моей дочери, живы ли они, здоровы ли, сыты ли. Но тем утром, когда мне следовало печь торт с розовой глазурью и надувать воздушные шары, страх встал на дыбы, вцепился мне в глаза и в живот. На работе я держалась из рук вон плохо. Перед закрытием Дорис, заведующая нашим филиалом, велела завтра прийти белой и пушистой или не приходить вообще. Потом она, всучив мне три скоросшивателя с документами по кредитам, распорядилась отвезти их в Пэскагулу и передать управляющему региональным филиалом. Вроде как наказывала – так и впрямь наказывала же.

По дороге в Пэскагулу я бормотала всякие гадости себе под нос, но, когда передала документы и села в машину, разрыдалась. Глотая слезы и сопли, я поехала домой. Я подумала, что хуже просто не бывает, и в тот самый миг сзади замаячила мигалка машины Лоренса. Взглянув на спидометр, я убедилась, что превышаю скорость ровно на пятнадцать миль в час, – проклятое число снова меня настигло! – и заплакала еще горше.

Я притормозила, уткнулась лицом в руль и, чувствуя, как вздымается грудь, велела себе успокоиться прежде, чем патрульный постучит в окно. Глянув в зеркало заднего обзора, я увидела заплывшие поросячьи глазки, распухший нос и усеянные красными пятнами щеки с потеками коричневой туши. Даже волосы лежали куда хуже обычного.

Все еще обливаясь слезами, я кое-как опустила стекло и молча сунула ему права и страховку. Патрульный оказался примерно моего возраста. Лицо угловатое, губы сжаты в обычную коповскую полоску, зато глубоко посаженные глаза карие, как у овчарки, и добрые. Увидев меня, он чуть заметно поднял брови.

– Хотела обольстить вас, чтобы штраф не выписывали, но, видите, возникла проблема, – пошутила я, когда он взял документы, и показала на свое зареванное лицо.

Губы патрульного растянулись в удивленной улыбке, и он наклонил голову, чтобы ее спрятать. Мои права он изучал целую вечность.

– Это вы? – спросил он, наконец повернувшись ко мне.

– Да, но снимок неудачный, на самом деле я в тысячу раз красивее, – заявила я и вытерла нос рукавом.

– Неужели? – Патрульный снова взглянул на права. – Тогда очень жаль. Обольщение сработало бы.

Я едва не улыбнулась, зажала опухшие глаза ладонями и шумно втянула воздух. Истерика заканчивалась.

– Я реву не из-за того, что вы меня остановили, между прочим. Из-за штрафов слезы не лью. Просто день паршивый.

Почему-то патрульный не шел к машине выписывать штраф.

– Вы хотели применить другую тактику, раз с обольщением не вышло? – спросил он, потоптавшись у окна.

С моих губ слетело «Ха!», которое могло перерасти в смех, и через секунду я уже улыбалась.

– Нет, я боюсь искушать судьбу и плести байки про смертельно больную маму или срочную операцию по спасению китов. Домой я неслась чисто из желания скорее снять тесные туфли и приготовить себе огромную порцию «Джека и Джинджер» [12] .

Патрульный изучал меня не меньше двадцати секунд, а потом сказал:

12

Коктейль из виски «Джек Дэниэлс» с имбирным элем и льдом.

– Делаю официальное предупреждение: не садитесь за руль в таком состоянии. Это небезопасно. – Он протянул мне права и страховку.

– Отпускаете меня? Правда? – Я растерянно посмотрела на свои документы и забрала их.

Патрульный развел руками, словно сам удивился, что позволил мне сорваться с крючка.

– У меня тоже ботинки жмут. Езжайте домой.

Он отдал мне честь, и этот простой жест выбил меня из колеи. Такой доброты от патрульного я совершенно не ожидала. В общем, истерика началась с новой силой.

Патрульный отступил на полшага, и в его глазах мелькнула безысходность, как у всех порядочных мужчин при виде рыдающей женщины.

– Не надо, пожалуйста, не надо! Будете плакать – снова не уследите за скоростью и я снова вас остановлю.

Патрульный наклонился и протянул мне носовой платок, мягкий от частой стирки, но чистый. Я проглотила слезы – все, хватит реветь! – и вытерла лицо, испачкав белый платок косметикой и кое-чем похуже. Сложив платок грязной стороной внутрь, я хотела вернуть его хозяину, но тот не взял, а смерил меня серьезным взглядом, наклонился к моему окну и быстро, почти смущенно проговорил: