Три пятнадцать

Лиза до сих пор ищет слово, которое нужно передать Боссу, и едва не пропускает послание самой себе. Она плывет по морю своих воспоминаний, быстро минует эпизоды без Мелиссы, а там, где Мелисса есть, задерживается.

На губах привкус соли. Тот последний день. Мелисса на пляже.

– Это ты, – говорит Лиза. – Все дело в тебе.

Мелисса кивает и самодовольно улыбается.

Сучка всегда любила быть в центре внимания!

Глава седьмая Мози

Наутро, когда Босс постучалась ко мне и позвала: «Мози, ты встала?» – я уже полностью собралась, оделась и обулась.

– Ага, встала! – ответила я, очень надеясь, что голос звучит сонно, а сама через дверь внушала: «Даже не думай сюда заглядывать!» Когда ее шаги удалились, я прильнула ухом к двери. Босс поставила маму в ходунки и повела по коридору. Едва ожила навесная дверь на кухню, я шмыгнула в Лизину комнату.

Начала я с комода, точнее, с двух верхних ящиков, где хранилось белье. Увы, тайного дневника среди лифчиков не попалось. Я выдвинула нижний ящик и порылась среди чистых футболок – Босс сворачивала их втрое и укладывала стопочками. Ничего интересного не нашлось и там.

Большинство Лизиных книг были на стеллаже в коридоре, но одна раскрытой лежала на тумбочке корешком кверху, словно Лиза в любой день могла за нее взяться, вспомнив, что умеет читать. Я взяла книгу и как следует встряхнула. Никаких писем от старых друзей с посланиями вроде: «Поздравляем с удачной кражей ребенка такого-то числа в таком-то городе» не вылетело. Вообще-то я не слишком хотела их обнаружить. Я искала правду не о себе и своей настоящей семье, а о Лизе. Какая она, похитительница, столько лет хранившая тайну?

В шкафу Лизина одежда висела так, как повесила Босс, – аккуратнейшими рядами, сперва джинсы и легинсы, потом топы, потом несколько платьев на выход, точнее, для поездок к налоговому консультанту и на родительские собрания, когда Босс заставляла. Красивые туфли прежде валялись внизу, а сейчас выстроились носами к спальне, словно намеревались сбежать. Теперь Лиза носит кроссовки и тенниски. На самой верхней полке были только стопки чистого постельного белья и полотенец. В углу сидела моя старая плюшевая медведица и укоризненно смотрела на меня уцелевшим глазом-пуговицей.

– Хватит, Полина, заткнись! – шепнула я. – Сама бы так же поступила!

Вообще-то Лиза даже при желании не смогла бы мне ничего рассказать, только вряд ли такое желание у нее было. Наверное, из-за этого я должна была возненавидеть ее, по крайней мере разозлиться, а у меня получилось наоборот. Я прощупывала носки туфель, разыскивая какой-нибудь секрет, а внутри все бурлило и клокотало от счастья.

– Мози, ты точно встала? – заорала с кухни Босс.

Я замерла. Босс готовила мне завтрак и считала, что я могу звать ее бабушкой, если захочу. Но мы с Лизой знали правду. Лиза со своими инсультными мозгами не догадывалась, что я раскрыла ее секрет, только почему-то она мне теперь стала ближе. Босс единственная не подозревала, что я ей не родная, и это ее обращение со мной – как ни в чем не бывало – выводило меня из себя.

– Да! Сказала же, что да! – Я искренне надеялась, что Босс не определит, из какой комнаты мой крик. Собственный голос показался мне слабым, дрожащим.

Пластиковые фотоконтейнеры мама держала под койкой. Я вытащила все три и открыла первый – в нем скрывалось целое море ее странных фотографий, никак не рассортированных. Я от души пошарила в контейнере, перебрала снимки, но ничего интересного не выкопала. В следующем контейнере был цифровой фотоаппарат, купленный на блошином рынке, снова фотографии и пакет зиплок со старыми картами памяти: компьютера у нас не было, хранить файлы больше негде.

Из по-настоящему личных вещей попалась лишь фотография Зайки, пса, которого мама брала на передержку. Фотография лежала отдельно, в белом конверте. У Лизы даже шрам на руке остался в память о ночи, когда она украла того бедного пса, – чтобы отвязать его от дерева, пришлось лезть через колючую проволоку. Зайки был лысым от чесотки и таким худым, что я запросто пересчитала бы ему ребра, если бы не побоялась прикоснуться, но слишком мерзкими казались коросты.

Зайки жил у нас почти тринадцать месяцев, дольше остальных псов-приемышей. Босс до сих пор называет то время Годом Шепота: Зайки попал к нам замученным и, стоило повысить голос, пугался и делал огромные лужи. Он был из мелких терьеров, но мочевой пузырь, похоже, занимал девять десятых его тела.

Мама в жизни не снимала меня, Босса или собак-приемышей. Ей нравилось снимать не свою жизнь, а чайные сервизы, садовых ящериц, чужих малышей в шляпах, интересные трещины на асфальте. На этой фотке Зайки был шелковистым шариком медового цвета со смеющейся мордой и на траве стоял уверенно. Наверняка мама сфотографировала его аккурат перед тем, как отдать. Я сунула снимок в задний карман.

За последний фотоконтейнер я взялась, раздосадованная тем, что пока нашла лишь снимок пса, которого Лиза сбыла с рук три года назад. Если бы детектив из телесериала порылся в моей комнате, он наверняка узнал бы мой возраст, имя моего лучшего друга, что я ненавижу математику, но люблю естествознание и что у меня зависимость от клубничной жвачки, которая, как уверяет Босс, испортит мне зубы. Очень хороший детектив нашел бы под отлетевшей половицей стратегический запас тестов на беременность и сделал бы кучу интересных выводов о моей несуществующей половой жизни. В Лизиной комнате не было ничего интимнее трусиков, по которым я догадалась, что моя мама предпочитает танга.

В последнем контейнере лежали только фотоальбомы, которые Босс купила на распродаже в «Доллар Дженерал». Лиза называла альбомы Старыми Девами, во-первых, из-за вычурных обложек с цветочками (словно для весенней свадьбы!), а еще потому, что «никто не засунет ни единой фотографии между их девственно-белыми страницами».

Я стояла на коленях, озираясь по сторонам. Искать больше негде. Презрительно фыркнув, я по одной вытащила Старых Дев из контейнера, чисто для самоуспокоения.

Из третьей выпал бархатный мешочек, темно-фиолетовый, по длине и ширине почти такой же, как Старая Дева. Открыв альбом, я увидела, что Лиза вырвала кучу пустых страниц и на их место положила мешочек. Цветом бархат напоминал мешочки, в которых продают виски «Краун Роял», только ведь моя мама не пьет. К тому же мешочек растянулся так, словно в нем лежало нечто прямоугольное, а не бутылка.

– Завтрак! – заорала с кухни Босс в самый неподходящий за всю историю момент.

– Секунду!

Я потянула за шнурочек, открыла мешок, наклонила, и из него выскользнула деревянная коробка. Впереди на ней была золотая защелка, к счастью, без замка. Я поглубже вдохнула, чтобы успокоиться, нажала на защелку и подняла крышку.

Что это, я сообразила не сразу. Внутри коробку обтянули тем же фиолетовым бархатом и разложили по углублениям странный набор: две розовые трубки, большую и поменьше, гладкие каменные шарики, каждый размером с резиновый мячик-попрыгун, и что-то маленькое, кривое, цвета слоновой кости. Я взяла ту трубку, что побольше. С одного конца она была тупой, с другого конусообразной, на ощупь прохладной и слишком тяжелой для пластика. Я встряхнула трубку – внутри что-то загремело. С плоского конца на трубке нащупывалась неровность. «Крышка», – с бешено бьющимся сердцем подумала я, но, едва сдвинула ее, трубка ожила и завибрировала. Я выронила трубку и взвизгнула от страха.

– Яичница стынет! – крикнула Босс.

– Ради бога, оставь меня в покое хоть на секунду! – заорала в ответ я. Прозвучало по-настоящему зло, Босс не ответила, и я вдруг испугалась. А если Босс оскорбится, решит задать мне перца и застукает в Лизиной комнате среди жутких интимных игрушек?

Брошенную трубку я подняла, словно дохлую мышь – кончиками пальцев, но потом сообразила, что ее нужно отключить, иначе будет гудеть в своей коробке, пока Босс по звуку не разыщет. Я схватила трубку за основание, с негромким «Фу-фу-фу!» повернула крышку, сунула трубку в коробку, коробку в мешочек, мешочек в альбом, альбом в фотоконтейнер, который задвинула подальше под койку. Поднявшись, я попятилась к двери и выглянула в коридор. Никого.