Триада

Таррель разочарованно вздохнул и, еле сдерживая гнев, сказал:

– Думай лучше, Пивси. Говорил ты мне, как на другую землю они ходили.

– Ты и сам уже лучше меня всё помнишь. – пробормотал Пивси. – Не соврать бы тебе… Такой сказ там был ещё… Замысловатый. Дед мне мой рассказывал. А ему – с Аргваллиса кто-то проболтался.

Не успел Пивси и строчки произнести, как голос Тарреля, холодный и резкий как никогда, сказал, отзываясь эхом в голове старика:

– Здесь шестеро основ сойдутся воедино,

Здесь серебро блестит, как кованая сталь.

Настал сей час исполнить долг неумолимый,

Откроет в недра путь сиреневый хрусталь.

По коже Пивси пробежал такой холод, словно все детрелы Деджи разом выпустили свой ледяной пар. Ему захотелось сбежать отсюда вниз, где весёлый хохот и пьяные песни, только лишь бы не находиться здесь. Но где же звуки и шум? Тишина и холод окутали старика, а дыхание его гулко раздавалось в пустой зале.

– Арнэ… Зачем тебе это? Зачем ты произнёс эти страшные слова? Не за серебром ты туда, значит, собрался? – почти закричал Пивси и заёрзал на скамье. Чиркнули спички, и лицо Тарреля на мгновение осветил огонь. Пивси теперь отчётливо увидел пугающую улыбку на губах дежи. Дым и запах табака окутал их место.

– Эти слова, верно?

– Кажись, да. – прошептал Пивси и вытер лоб. – И сейчас я рад, что не произнёс их.

– Почему?

– Потому что мне слышится в них проклятие и тьма. Тебя, похоже, они уже не пугают.

– Я повидал на свою жизнь столько проклятий и тьмы, Пивси, что меня уже не испугает ничто, клянусь тебе. Хоть передо мной сотня этих разрушителей стояла – и ухом не повёл бы.

– Не говори так! – строго оборвал его старик. – Тебе ещё не был ведом страх, если так говоришь. Только не тот это страх, как если б жизнь твоя на волоске висела. А другой. Да дадут тебе звёзды разума, чтоб понять это до того, как отыщешь на свою дурную голову случая проверить это на своей шкуре.

– Спасибо, Пивси, ты мне очень помог. – спокойно сказал Арнэ, пропустив слова старика мимо ушей и продолжая потягивать трубку. Даже почти в полной темноте Пивси заметил, что руки Тарреля трясутся, как в лихорадке.

– Я уже был там. – вдруг добавил он. – Правда, давно. И в моей памяти появились прорехи. Мне лишь нужно было утвердиться в своих догадках, что я сейчас и сделал. Немногие, как ты, могут историю эту рассказать так подробно. Может, и никто, кроме тебя. Кстати, этот маленький сказ, намёк на ключ-то, я ещё давно запомнил. С того раза, как впервые услышал его от тебя, и – благо, хватило мне разума – записал. Иначе б ты, старик, никогда мне их не открыл снова.

– Запомнил, записал… – пробормотал Пивси себе под нос. – Чем жизнь свою укоротил.

Арнэ издал смешок. Пивси же в этот момент переживал несвойственную его спокойному уму бурю: шестеренки со скрипом вертелись в голове, а картина прорисовывалась все чётче и чётче, пока не стала пугать его даже больше, чем разговор с Таррелем.

– А с лати Фенгари что? – вдруг спросил он.

– А что с ней? Ну, погнали с Баник. Что здесь такого? Каждый день кого-то выгоняют.

– Твоя правда. Вот только не за колдовство. – с укором сказал старик. – Не твоя ли работа?

– Не моя. – ответил Таррель и отвернул голову.

– А что за старухи-то? Может, знаю кого?

– Я же сказал, краем уха услышал! Не видел я, кто говорил! Тебе утром плевать было. Сейчас-то чего возмущаешься? – сказал Таррель и добавил: – Солнце садится, что ли?

Таррель накинул плащ и загасил трубку, а Пивси вздохнул, взявшись за голову. Мысли его были невесёлыми.

– И что ж потянуло-то тебя на дорогу такую скверную? Арнэ, бросай ты это дело, послушай старика. Ох! До сих пор голова моя трухлявая неприятности приносит. Не хотел я того. И ты дурного не делай. Умолять я тебя не стану, потому что, надеюсь, что добрый парень в тебе проснётся. Не губи только людей. Эх, веса теперь не имею ни перед кем, а так, может, и не случилось бы того, о чём сердце мое теперь ноет. Стар да немощен стал. – и, помолчав, добавил: – Даже привычная кружка в руке уже кажется мне такой тяжелой.

Пивси посмотрел перед собой. Вместо Тарреля перед ним чернела стена. Старик вздохнул и сделал последний глоток. Что-то звякнуло о зубы, и он крякнул от недовольства, глядя внутрь кружки. На дне ее лежало с пару дюжин больших блестящих ардумов.

– Да наведёт тебя Звезда на светлый путь, дежа Таррель. – прошептал Пивси, оглядываясь на пустой коридор за спиной. – Эх, Арнэ, Арнэ! Может и ответишь тогда, почему солнце по ночам прячется.

Глава 4

Солнце клонилось к горизонту, и на холмах вечерело. Тень мельницы Хинбери огромным пятном легла на склоне, спрятав собой старый домик. Раньше он был приветливым и уютным, пусть и стоял вдали от всех остальных. Тогда его окружал частый забор, украшенный разноцветными лентами, а на крыше крутились лопасти-лучи золотого ветряка. Ночью он светился, словно маячок для тех, кто заблудился на склонах, кишащих насекомыми и мышами. Но гости не приходили на этот свет.

Теперь вместо домика стояла чёрная кирпичная коробка с дырами там, где раньше были разукрашенные ставни. Ни забора, ни крыши, ни крыльца, ни сада, ни лавки возле двери. Ничего не осталось, кроме старых углей и еле уловимого запаха гари.

Тихо ступали тяжёлые сапоги. Они двигались там, где раньше проходила тропа, ведущая к калитке. Проходила, пока огонь не уничтожил и траву, и тропу, и калитку. Сапоги остановились возле обгорелой стены у входа в дом, который раньше казался таким большим. Но теперь он вырос, и дом стоит перед ним, крохотный, чёрный и пустой.

Таррель перешагнул через порог и сел, прислонившись к стене. Он был такой незаметный в этой черноте, и не увидеть бы его – слился со стеной чёрный плащ, такие же сапоги, рубаха, волосы. Только вот лицо было странно-чистым среди этой гари.

Таррель посмотрел наверх, в голубое небо. Раньше это небо было видно только в мутное окошко под потолком.

– Больше не приду. – сказал Таррель. – Я нашёл его. Нашёл путь на Деджу. Жаль, что вы этого теперь не увидите.

В доме гулял лёгкий ветер.

– Я не стал латосом. Не опозорил вас.

Таррель опустил голову на колени и провёл рукой по пепельной земле. Повсюду торчали кусочки бывших деревянных половиц, и Таррель посадил себе много заноз, прежде чем очнулся от наваждения и взглянул на океан. Солнце висело над водой совсем низко, и окрашивало теперь долину в ярко-оранжевый цвет.

Праздник в Гаавуне шёл полным ходом. С приходом темноты жара утекла из города, оставив послевкусие в виде тёплых земли и стен. На Баник и площади Кутрави из-за сотен огней было светло, словно днём, а холмы чернели на фоне синего летнего неба.

Фонарики из голубого стекла горели по обе стороны Баник, и, когда ветер играл кронами каштанов, то фонарики эти двигались, будто рой синих светлячков, затмевающих сами звёзды. Веселье было в самом разгаре – те, кто ещё не успел прийти в центр города, теперь бежали туда со всех ног. Баник опустела, и люди стеклись на площадь.