Тринадцать

– Прежде чем мы приступим к нашим блюдам, Миша, хочу сделать главное. – Саакян полез во внутренний карман своего дорогого серого пиджака и вытащил оттуда сложенные вчетверо три листа бумаги. – Здесь то, что вы просили. Краткая биография и описание некоторых подвигов вашего героя. Надеюсь, пригодится.

Михаил принял документы не без трепета. Саакян сделал для него кое-что очень важное: он сумел забраться в засекреченные архивы ФСБ и нарыть информацию о нужном человеке. Миша подозревал, что для него это не составило большого труда – биография самого профессора, весьма тонкого и редкого специалиста, наверняка включала и сотрудничество с различными тайными организациями, – но ведь он запросто мог послать его к черту… или его могли послать там. Пробегая глазами тексты, Михаил до конца не мог поверить, что все получилось.

– Да, я полагаю, это то, что мне нужно, – подтвердил молодой человек, пряча бумаги в карман своего весьма недорогого синего костюма. – И размер моей благодарности не поддается исчислению.

– Очень рад. А теперь поговорим начистоту.

«О господи!» – подумал Михаил, но виду не подал.

– Вы, я так понимаю, начинаете активно практиковать. Я правильно понимаю?

Миша молча развел руками – дескать, плюс-минус.

– И ваше новое дело гораздо масштабнее предыдущего. Вы понимаете, во что вы ввязываетесь?

Михаил усмехнулся. Он вспомнил фразу пассажирки «Титаника» Молли Браун, адресованную Джеку Доу–сену. Она начиналась аналогично, а заканчивалась во–просом: «Ты уже решил, в чем пойдешь на ужин?»

– Я уже решил, в чем пойду на ужин.

– Что? – не понял профессор.

– Так, ничего, мысли вслух… А что вас, собственно, смущает, Александр Георгиевич? Только не говорите, что опасаетесь за мое здоровье. Не поверю.

– Отчего ж вы отказываете мне в человеколюбии?

– Оттого, что знаю о вас достаточно. Как раз в человеколюбии вы были замечены реже, чем в других ипостасях, уж извините за прямоту. Так что же вас беспокоит?

Профессор не успел ответить – принесли вино. Он терпеливо выждал, когда официант наполнит бокалы, а затем предложил тост:

– Давайте выпьем за здоровье, раз уж о нем за–шла речь.

– Не возражаю.

Они выпили. В эту минуту на маленькой сцене ресторана появились люди в белых рубашках и бабочках. Это были музыканты, они играли джаз. Саакян любил джаз чуть меньше, чем меланхоличные завывания Фрэнка Синатры, и недаром он выбрал именно этот ресторан. Больше нигде в городе джаз хорошо не играли.

Профессор с болью оторвал взгляд от саксофона и вернулся к разговору.

– Итак, Михаил, беспокоит меня то, что вы, не оценив опасность должным образом, можете завалить это восхитительное дело или превратить его в мелкую разборку, а я не люблю разочаровываться.

Михаил удивился:

– Вы будто играете на тотализаторе. Вы ставите на меня?

– Я бы не сказал, но отчасти… отчасти это так.

– Не понял.

Саакян потер пальцами стенки бокала, очевидно, подбирая правильные слова.

– Понимаете, Михаил, вы для меня некоторым образом эксперимент. Знаете, у первоклассников в школе есть предмет «природоведение», есть специальные тетрадки, в которые они записывают свои наблюдения за живой природой. Пусть вас не обижает эта аналогия, но вы заинтересовали меня с первого дня нашего знакомства. Я вижу в вас большой потенциал и знаю ваш твердый и строптивый характер. Знаю также и то, что ради достижения цели вы пойдете напролом. Мне довелось испытать это на собственной шкуре… Я просто наблюдаю за вами и пытаюсь понять… Жду либо вашей полной победы, либо оглушительного провала. И признаюсь честно, мне одинаково интересны оба варианта.

– Иными словами, вы готовы и вручить мне цветы победителя, и с любопытством обнюхивать мой поверженный труп?

– Вроде того. Мне интересно, насколько далеко вы готовы зайти. Дом на Тополиной улице – отличная площадка для приложения ваших способностей. Я в восхищении! Как вы на нее вышли?

Михаил не ответил. Саакян просто забавляется с ним. Он наколол жука на иголку и смотрит, как тот дрыгает лапками, а потом записывает все увиденное в свою милую клетчатую тетрадку. При этом сам профессор никогда не вляпается ни во что подобное.

– Вам интересно наблюдать за чужим горем? – спросил Миша. Впрочем, это звучало больше как утверждение, нежели вопрос. – И вы не подадите руки человеку, который повис на мосту. Вы будете смотреть, успеют ли ему помочь спасатели?..

Саакян не оскорбился.

– Я знал, что вы меня не поймете, молодой человек. Я и не прошу понять. Пусть я останусь для вас циничным мерзавцем, который использует людей в личных целях, – ей-богу, я привык к таким оценкам, – но умоляю вас быть осторожным. Мне хочется досмотреть этот фильм до конца.

Михаил едва удержался от грубости. В конце концов, этот человек помог ему. Не важно, чем он руководствовался, но помог. И заслужил небольшого снисхождения, как марсианин, у которого своя культура общения и свои представления о происхождении Вселенной.

– Так и быть, смотрите свой фильм. Но и у меня к вам будет просьба.

– Слушаю внимательно.

– Не вздумайте считать меня своим учеником. Этого я точно не потерплю.

Саакян посмотрел Михаилу прямо в глаза. Но тот был готов к вторжению.

«Не надо, Александр Георгиевич, – послал он мысль. – Даже не пытайтесь, я уже не студент-первокурсник».

«Я вижу, – ответил профессор. – Тогда давайте уже просто поедим? Очень кушать хочется».

– Давайте, – вслух ответил Миша.

Официант принес салаты. Потом заиграл саксофон. Профессор был на пике блаженства.

Дома Миша разложил бумаги на столе перед монитором компьютера. Это были три ксерокопии, на одной из них красовалась фотография мужчины средних лет, сделанная очень давно, если учитывать возможный нынешний возраст героя. Михаил прикинул, что сейчас ему должно быть за девяносто.

«Живучий, гаденыш», – подумал он. Впрочем, никакой неприязни и уж тем более ненависти он к нему не испытывал. В данный момент молодой человек выступал как историк, и «стрелок Черной Сопки» был для него не более чем персонажем одной из неприглядных страниц летописи страны.

Миша даже хихикнул – настолько ему понравилась эта роскошная формулировка.

Итак…

Ковырзин Николай Григорьевич, крестьянский сын, появился на свет в 1916 году в зауральской деревушке под говорящим названием Глуховка. Первую мировую не застал и в гражданской войне, понятное дело, не участвовал, зато отличился позже, в тридцатых, во время раскулачивания. С какой-то неожиданной дури сдал органам собственного дядю («Павлик Морозов, мать его!» – поморщился Миша), а потом карьера его быстро пошла в рост. Продвигался по комсомольской линии, был рекомендован к учебе в школе НКВД. В памятном тридцать седьмом был сдержан, звезд с неба не хватал и вперед не лез, но в Великую Отечественную стоял позади передовой. Постреливал в спины, значит…